SHERWOOD-таверна. Литературно-исторический форум

Объявление

Форум Шервуд-таверна приветствует вас!


Здесь собрались люди, которые выросли на сериале "Робин из Шервуда",
которые интересуются историей средневековья, литературой и искусством,
которые не боятся задавать неожиданные вопросы и искать ответы.


Здесь вы найдете сложившееся сообщество с многолетними традициями, массу информации по сериалу "Робин из Шервуда", а также по другим фильмам робингудовской и исторической тематики, статьи и дискуссии по истории и искусству, ну и просто хорошую компанию.


Робин из Шервуда: Информация о сериале


Робин Гуд 2006


История Средних веков


Страноведение


Музыка и кино


Литература

Джордж Мартин, "Песнь Льда и Огня"


А ещё?

Остальные плюшки — после регистрации!

 

При копировании и цитировании материалов форума ссылка на источник обязательна.

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SHERWOOD-таверна. Литературно-исторический форум » Быт Средневековья » Женщины, дети, семья в средние века>>


Женщины, дети, семья в средние века>>

Сообщений 61 страница 90 из 194

61

Вдовы...
Брось вызов судьбе - пусть подавится! (с)Вдовы – эта довольно интересная для понимания средневекового отношения к женщинам часть населения. Для начала, их было очень много. Бывали в средневековой Англии времена, когда чуть ли не 10% всех хозяйств находились под их управлением. Вторая причина – разношерстность, если так можно выразиться, отношений, правил, противоречий по отношению к их статусу.
С одной стороны, библейское отношение к вдове подразумевало уважение и помощь. С другой стороны, уже Чосер изобразил в его Wife of Bath вдову, как существо сексуально озабоченное и ненасытное.

Во всяком случае, так эту часть Кентерберийских Историй традиционно понимают. Я не историк, конечно, но я не вижу в этом рассказе ничего антифеминистического. Может, времена изменились, и то, что было призвано вызывать отвращение в Средние века, кажется вполне обыденным и даже логичным сегодня. Судите сами.

Это история о том, как королева Джиневра отправила одного из рыцарей в квест, чтобы он в течение года нашел для нее ответ на вопрос: чего женщина хочет больше всего? Этот квест был для рыцаря альтернативой казни, потому что он изнасиловал на поле женщину, то есть, совершил преступление, наказуемое смертью (надо полагать, рыцарь в оправданиях использовал классическое «она сама этого хотела»).

Король Артур велел его казнить, но королева оказалась более практичной. Рыцарь провел в скитаниях год, по все женщины, которых он расспрашивал, давали ему разные ответы. На пути ко двору короля и своей неизбежной, как ему уже казалось, казни, рыцарь встретил старую вдову из Бата, которая сказала ему, что она может помочь с правильным ответом, если он пообещает исполнить любое ее желание когда ей будет угодно. Рыцарь согласился, и принес королеве ответ, что больше всего женщина хочет господства над своим мужем.

Королева нашла ответ правильным, и рыцарь был прощен, но тут ко двору явилась вдова, его спасшая, и пожелала, чтобы он на ней женился. Рыцарь, разумеется, подчинился, он же дал слово, но вечером признался своей новобрачной, что чувствует себя несчастным, потому что она уродлива и низкого рождения. Тогда женщина спросила, выбрал бы он себе в жены верную уродину, или ветренную красавицу? Рыцарь, немного посоображав, предпочел верную уродину, то есть ее. Обрадованная методом выражением рыцарского решения, женщина стала молодой и приятной, и они счастливо прожили с рыцарем всю жизнь.

Может быть, дело в прологе, который ведется от имени женщины Элисон, которая рассказывает во время пилгримажа своим спутникам истории своих пяти замужеств.

Первые трое мужей были старами и богатыми, и она ими легко управляла. Четвертого она изрядно помучала, потому что он, по ее мнению, отнял ее красоту и молодость. Пятого (и последнего) Элисон встретила в доме знакомых, когда ее четвертый муж был еще жив, и вышла зе него через месяц после того, как муж умер. Бурные отношения, целью которых были попытки молодого мужа (ему было 20, а ей 40) взять жену под контроль, плавно перешли в гармоничные отношения, когда он от своих попыток отказался.

И да, Элисон, не стесняясь, рассказывает, что заставляла своих мужей хорошенько попотеть в спальне: «As help me God, I laughe whan I thynke
How pitously a-nyght I made hem swynke!». И она гордится тем, что всегда доминировала:
«Of tribulacion in mariage,
Of which I am expert in al myn age –
This is to seyn, myself have been the whippe»

Так или иначе, история эта четко отражает несколько моментов относительно средневекового вдовства: женщины не засиживались во вдовах, если сами этого не хотели; женщины знали толк в сексе, а вовсе не были безвольными автоматами для воспроизведения потомства; женщины нередко доминировали в отношениях и сексуальных, и экономических над своими мужьями.

Но это все, так сказать, предисловие к тому, как регулировали вдовство законы, и как оно «регулировалось» на практике.

Отредактировано Мария Мирабелла (2009-06-04 15:14:50)

+5

62

Продолжение о вдовстве.
Текст законов XII века Glanvill говорит о том, что вдовство женщины должно быть предусмотрено уже в день свадьбы. Муж был обязан обеспечить свою жену ее «вдовьим наследством» - третьей частью своего состояния на день свадьбы. Обычно землей, которая ценности не теряла, но не только.
Вдова получала полные и неоспоримые права на свою долю, которые оставались за ней и в том случае, если она снова выходила замуж. Во всяком случае, закон XIII века (Брактон) говорит, что она имеет на это права. Считалось, что сам по себе брак – это, кроме прочего, и экономический союз тоже, в который жена вносит свой вклад работой. И, как я писала раньше, любая женщина что-то приносила из семьи в виде приданого, так что обмен был только справедлив.

Был один момент, по которому жена могла потерять право на свою вдовью часть имущества: доказанная ситуация, в которой брак, по сути, не вступил в силу. Но в таком случае, как правило, и приданое в руки мужа не переходило. Как правило, потому что наверняка случалось всякое, особенно, если речь шла об очень влиятельных персонах. В случае развода, жена получала свою «вдовью часть», если только развод не случился из-за ее измены. Хуже всего приходилось семьям тех, кто был казнен по обвинению в государственной измене. Там жене могли позволить, и обычно позволяли, оставить то имущество, которое она принесла в виде приданого, но имущество предателя полностью конфисковывалось короной. Завещать свою долю вдова могла кому угодно. Из оставшихся двух частей имущества, одна делилсь между детьми, а вторая использовалась «в пользу души усопшего», то есть, проще говоря, переходила в руки церкви.

Казалось бы, просто и ясно. Но законы, такие четкие сами по себе, никогда на практике не были простыми из-за всевозможных «в том случае, если», то есть дополнений. Более того, даже в том случае, если «вдовья доля» молодицы была совершенно одозначно оговорена при вступлении в брак, нигде не было запрета мужу делать что угодно с этой долей при его жизни. Он мог ее продать, у него могли ее отобрать, в конце концов, он мог ее проиграть. Далее, поскольку законы писались на официальной латыни, которую зачастую каждый трактовал по-своему, шли там и тут ожесточенные дебаты о том, как нужно понимать термин legitim: имущество мужа на день его свадьбы, или в день его смерти. Ну и частные доворы были между сторонами, которые загружали суды.

Даже если вдовья доля сохранялась, как положено, вдова должна была находиться в хороших отношениях с главным наследником, чтобы вступить во владение, если земля была свободна, или затребовать ее у арендатора, если занята (очевидно, переписать договор об аренде и пересмотреть условия аренды, как минимум). Потому что вступление во владение имуществом не происходило автоматически, оно происходило в суде. Наследник должен был либо официально признать права вдовы на ее долю, либо опротестовать его. В случае протеста, начиналось интересное. Женщина могла либо сама вызвать наследника на битву, либо найти свидетеля, который своими ушами слышал, как ей у дверей церкви была обещана ее доля, и был готов биться за нее. Такие битвы, разумеется, были огромной редкостью. Это согласно своду законов Glanvill.

Битвы судебные редкостью не были. Только за 1227 – 1230 гг королевскому суду пришлось разбирать около пятисот тяжб по наследству! Ведь было столько всяких «но»: что, если у мужа права не подаренную жене землю были не совсем бесспорны? Умер ли муж действительно (если он пропал в битве)? А что, если он ушел в монастырь? Даже если женщина была уличена в неверности, и с ней был осуществлен развод, она могла на голубом глазу заявить на суде, что муж ее незадолго до смерти простил. Так оно, нередко, и было.

Тем не менее, несмотря на трудности, женщины, как правило, свои тяжбы выигрывали, иногда действуя через адвокатов, но зачастую представляя себя самостоятельно. Например, Элис, вдова Ральфа Фитц-Хью, отсудила свою долю у своего сына и еще одиннадцати мужчин, которые были кредиторами ее мужа! Реже женщины выигрывали, если им приходилось судиться с церковью.

Нужно заметить, что далеко не всегда вдовы были беззащитными женщинами с ущемляемыми правами, которые им приходилось отстаивать. Историк Ровена Арчер нашла случаи, когда некоторые женщины собирали настоящие состояния путем замужеств, как это сделала Изольда, дочь и наследница Уильяма Пентольфа: мало того, что дама унаследовала немало от отца, она ухитрилась пережить пятерых мужей за 1180 – 1223 гг, и наследовала свою часть за каждым из них. Мод де Бохун в 12-м веке выходила замуж восемь (? окто - это шесть или восемь?) раз, но всю жизнь судилась с родственниками своего первого покойного мужа за свою вдовью долю. Надо сказать, что в день смерти первого супруга ей было 10 лет (графская семья и детский брак, который должен был осуществиться на деле через 4 года), то есть де-факто женой она ему не стала, но де-юро всё было честь по чести. Для Мод многодесятилетняя тяжба была, возможно, своего рода развлечением, но ее противников она чуть не разорила. А Маргарет из Бротерстона просто прожила слишком долго, пережив двоих мужей, четверых детей и одного внука. Со вторым внуком, единственным оставшимся в живых наследником, она умерла в один год, в 1399-м.

На другом конца шкалы были такие вдовы, как жены братьев Пинел. Роджер Пинел погиб в 1180-м году, оставив двадцатилетнюю вдову, а его брат – через несколько лет. Его вдове было всего 17, и у них было двое детей. Небольшое хозяйство должно было как-то содержать двух вдов и двоих детей.

+5

63

О верности

Пожалуй, самые трогательные женские черты времен крестовых походов проступают не на страницах хроник.
Их мы видим на могильном камне — без сомнения, самом патетическом изваянии, которое сохранилось из скульптур XII в.
Оно существует и в наше время в кордельерской церкви в Нанси - на нем изображены Гуго и Анна де Водемон, олицетворяющие «возвращение крестоносца».
Видно, как стоят, тесно обнявшись, крестоносец в рубище и его жена.
Эта скульптура напоминает об истории ожидания, продлившегося, если верить легенде, почти всю жизнь для Гуго де Водемона, содержавшегося в плену в Святой Земле на протяжении шестнадцати лет и прослывшего мертвым, и его жены Анны Лотарингской, упорно отвергавшей все попытки вновь выдать ее замуж.
Однажды вернулся тот, кого не ждали именно этот момент изобразил скульптор на могиле, где спустя несколько лет были погребены рыцарь и дама, хранившие обоюдную верность всю свою жизнь.

http://s60.radikal.ru/i168/0906/91/31ac7ac057a2.jpg

http://s58.radikal.ru/i162/0906/1f/f678570946a3.jpg

+8

64

Дети в эпоху Средневековья

«Дети живут без мысли и без забот. Их легко рассердить и легко порадовать, и они легко прощают...
Дети часто имеют дурные привычки, и думают только о настоящем, пренебрегая будущим. Они любят игры и пустые занятия, не обращая внимания на то, что выгодно и полезно. Они считают важными дела, которые не имеют значения, и неважными важные дела. Они больше плачут и рыдают от потери яблока, нежели от потери наследства. Они забывают о милостях, оказанных им.
Они любят разговаривать с другими детьми и избегают общества стариков. Они не держат секретов, но повторяют все, что видят и слышат. Внезапно они смеются, внезапно они плачут и постоянно вопят, болтают и смеются.  Вымытые, они снова пачкаются. Когда их матери моют их и расчесывают им волосы, они брыкаются и раскидываются и колотят руками и ногами и сопротивляются изо всей силы. Они думают только о своих животах, всегда желая есть и пить. Едва они встают с постели, как уже жаждут пищи».

Такими словами выразил средневековое восприятие детей францисканский монах 13 в., известный как Бартоломей Английский, в своей энциклопедии «О свойствах вещей».

Средневековые энциклопедии говорят о детях отдельно от взрослых, в медицинских разделах, поскольку они нуждаются в особом уходе. Средневековое право, будь то римское, каноническое или обычное, также выделяет детей в особую категорию, наделенную личными и имущественными правами, которые в период малолетства требуют опеки. Само понятие малолетства подразумевало уязвимость и потребность в специальной защите.

Теория Ф. Арьеса 1960 г. о средневековом восприятии детей как маленьких по росту взрослых частично основывалась на его наблюдении, что в средневековом искусстве дети одеты так же, как взрослые. Но это не совсем верно. На рукописных миниатюрах детская одежда проще и короче туалетов взрослых.
Миниатюры изображают детей играющими в мяч, плавающими, стреляющими из лука, управляющими марионетками, наслаждающимися кукольными представлениями — круг развлечений, типичных для детей во все времена.
В своей истории графов Гвинес, Ламберт Ардрский рассказывает о том, что молодая жена графа, вероятно ей было 14 лет, все еще любила играть в куклы. Хронист Гиральд Камбрейский вспоминает, что его братья строили замки из песка (в то время как Гиральд, будущий монах, строил песочные монастыри и церкви).

Энциклопедии и специальные трактаты — такие, как сочинение знаменитой Тротулы, преподававшей в 12 в. в медицинской школе Салерно, предписывали тщательный уход за новорожденными: в них содержались инструкции, как перевязывать пуповину, купать младенца, устранять слизь из легких и горла.
Дети рождались только дома под присмотром повивальной бабки: больницы уже существовали, но они не предназначались для приема родов. Повивальные бабки принимали роды даже у королев и знатных дам, поскольку мужчинам запрещалось входить в. родильное помещение. Тротула рекомендовала натирать нёбо новорожденного медом, промывать язык горячей водой, «чтобы он мог правильнее говорить», и защищать ребенка в первые часы жизни от яркого света и громкого шума.

В английских деревнях, которые называются в отчетах коронеров, младенцев держали в колыбелях у очага.
Жены крестьян и ремесленников сами выкармливали своих детей, если этому не мешали какие-то обстоятельства, например, служба матери.
Состоятельные же женщины в 13 в. прибегали к услугам кормилиц настолько широко, что руководства для приходских священников советовали противодействовать этой практике, поскольку она противоречит мудрости как Писаний, так и науки.
Скульптуры в церквах и миниатюры в рукописях изображают Деву Марию, кормящую Иисуса, но проповеди и притчи не действовали на знать, которая продолжала приводить кормилиц в дом не только для того, чтобы вскармливать младенцев, но и ухаживать за подрастающими детьми. В замке Кенилворт каждый из детей Монфоров имел собственную няню.
Выбирая кормилицу, ответственные родители искали чистую, здоровую молодую женщину с хорошим характером и следили, чтобы она придерживалась правильного режима и диеты. Тротула из Салерно рекомендовала, чтобы она много отдыхала и спала, воздерживалась от «соленой, острой, кислой и вяжущей» пищи, особенно чеснока, и избегала волнений.

Исследование Б. Ханавальт выявляет и такие случаи, когда родители отдавали свои жизни ради детей.
Одной августовской ночью в 1298 г. в Оксфорде от свечи загорелась солома на полу. Муж и жена выскочили из дома, но, вспомнив о своем младенце-сыне, жена «бросилась обратно в дом, чтобы найти его, но сразу, как только она вбежала, она была одолена огромным огнем и задохнулась». В другом случае был убит отец, защищавший дочь от изнасилования.

Средневековые дети не переживали продолжительного периода формализованного взросления, который разработали современные системы образования, и к детям обычно относились как к ответственным взрослым с момента наступления половой зрелости, на что указывает ранний возраст, при котором мальчики и девочки считались правомочными давать согласие на брак, и еще более ранний возраст, в котором происходило обручение. Брачный контракт часто скреплялся передачей будущей невесты или, реже, будущего жениха в резиденцию его или ее будущих свойственников.

Браки детей заключались исключительно в аристократической среде, крестьяне и ремесленники не нуждались в этом. Не возлагали они и взрослых ролей на своих детей.
Б. Ханавальт сделала наблюдение, что в возрасте между четырьмя и восьмью годами крестьянские дети были в основном заняты детскими играми, и обычно только после 8 лет им начинали поручать различную работу, чаще всего домашнюю: мальчики следили за овцами или гусями, пасли или поили быков и лошадей, подбирали колоски после жатвы; девочки собирали дикие фрукты, приносили воду, помогали готовить. Став юношами, мальчики присоединялись к отцам в поле.

Некоторые юноши из всех классов, знати, ремесленников, крестьян, покидали дом, чтобы получить образование, приобрести трудовые навыки или стать слугами.
Сыновей и дочерей знати отправляли в другие аристократические усадьбы, часто родственников, чтобы сыновья овладевали навыками рыцарей, а девушки обучались правилам обхождения.
Незаконным детям часто уделялось такое же внимание, как и законным, включая образование через ученичество; иногда они могли и унаследовать имущество.
Когда юный Вильям Маршал отбывал в Нормандию, чтобы стать оруженосцем, он, как сообщает его биограф, плакал, расставаясь с матерью, братьями и сестрами.

Источник: Фрэнсис и Джозеф Гис «Брак и семья в Средние века»

+8

65

У богатых и благороднорожденных вдов были свои трудности.

Дело в том, что в глазах хозяйственных англонорманнов, которые чуть ли не первым делом после завоевания Англии заботливо составили список «бесхозных» богатых вдов и наследниц (Register of Rich Widows and of Orphaned Heiresses), вдовы тоже были своего рода передаваемым имуществом. Они так же, как и наследницы, должны были появляться при дворе и принимать распоряжения короля о новом браке. Или не принимать, пока не подворачивался достойный с точки зрения вдовы кандидат, которого одобрил бы и король. Нет, норманны не обездоливали богатых наследниц, они просто передавали их вместе с их имуществом в качестве награды тем, кого отдельно взятый котороль хотел наградить.

Уже Генрих Первый пытался как-то предохранить вдов и наследниц от ущемления прав и принуждения к новому замужеству, но на практике получалось плохо. Женщина могла выкупить себе право не выходить замуж, но стоило это дорого. Иногда столько же, сколько всё ее состояние. Дело было не в мужском шовинизме, дело было все в той же королевской политике централизации власти и имущества в руках короны.

Magna Carta, переизданная в 1225-м году и несколько облегчившая ситуацию, ясно говорит:

«7. Вдова после смерти мужа своего немедленно же и без всяких затруднений пусть получает приданое и свое наследство и пусть ничего не платит за свою вдовью часть или за свое приданое, или за свое наследство, каковым наследством муж ея и сама она владели в день смерти мужа, и пусть остается в доме своего мужа в течение сорока дней после смерти его, в течение которых ей будет выделена ея вдовья часть.
8. Никакая вдова не должна быть принуждаема к браку, пока желает жить без мужа, так, однако, чтобы представила ручательство, что не выйдет замуж без нашего соглаея, если она от нас держит, или без согласия своего сеньера, от котораго она держит, если она от кого-либо другого (а не от нас) держит.» (перевод Петрушевского)

Из замка, как сооружения оборонного, вдова должна была выехать немедленно, но с тем, чтобы ей было предоставлено жилье, соответствующее привычному уровню жизни.

Распространившаяся с 1300-го года практика совместного владения имуществом облегчила положение вдов: они наследовали автоматически.

Поскольку не все мужья радовались мысли, что после их смерти их жены будут принадлежать новым мужьям, они принимали порой свои меры, чтобы этого не случилось.

Лорд Пемброк оставил в 1461-м году следующее завещание: «и жена... помни свое обещание мне быть хозяйкой своего вдовства, ибо ты будешь лучшей хозяйкой свободно выполнять мои распоряжения и помогать моим детям, так как я люблю тебя и доверяю тебе». Я не знаю, кого Генриетта Лейзер имеет здесь в виду. В 1461 г. титул был конфискован, но кто его занимал в тот момент? Уильям де ла Поль умер в 1450-м году, его сын Джон носил только титул графа Саффолка. Хронологически подходит Джаспер Тюдор, который мог написать завещание в 1461-м просто потому, что тогда его обвинили в предательстве из-за поддержки короля Генриха VI против йоркистов, и он имел все основания полагать, что дело закончится его казнью. На самом деле он благополучно прожил до 1495-го года. Возникает вопрос, о какой жене идет речь, если женился он в 1485-м году на леди Катарине Вудвилл, которая была вдовой Генри Стаффорда, герцога Бэкингемского, и, кстати, вышла таки замуж и после смерти Джаспера, практически сразу. У него были две незаконные дочери, Хелен (родилась в 1459-м году) и Джоан, так что, очевидно, завещание было адресовано их матери, кем бы она ни была. Обе девочки были выданы замуж за коммерсантов, и Джоан стала через своего сына прабабкой в четвертом поколении Оливеру Кромвелю. Если это так, то завещание выглядит еще более интересным.

Некоторые завещания были составлены так, что замужество вдовы значительно уменьшало ее вдовью долю. В 1504 г. Роберт Клерво из Айворта оставил свой дом, землю, аренды, 100 марок деньгами и всю движимость жене Элис. Но если бы Элис решилась на новое замужество, ей пришлось бы вступать в него только владелицей движимости стоимостью в 10 марок и 40 фунтов деньгами. И дело было не в том, чтобы контролировать сексуальную жизнь жены с того света, а просто в желании защитить права своей линии наследования от притязаний новых родственников через новые браки. В конце концов, у Роберта Клерво было 6 детей (правда, неизвестно, была ли их матерью Элис).

Многочисленные замужества и их причины хорошо прослеживаются по судьбе матери Генриха VII, Маргарет де Бьюфорт.

Впервые она вышла замуж за Джона де ла Поля еще ребенком, и этот брак никогда не вступал в силу, и позже был просто расторгнут. Вторым ее мужем стал Эдмунд Тюдор, который на следующий год умер от чумы. Маргарет осталась тринадцатилетней, беременной на седьмом месяце, вдовой. Очень богатой вдовой.

Поэтому ее практически сразу же подхватил Генри Стаффорд, которому были нужны деньги для политики. А Маргарет было нужно влияние и защита его дяди, герцога Бэкингема, ведь в стране бушевала Война Роз.

Когда умер и этот, то следующий брак с Томасом Стэнли был заключен в несколько месяцев: теперь защита была нужна не только Маргарет, но и ее сыну Генриху, который так многим стоял на пути у трону.

Маргарет никто к замужествам не принуждал, она сама и полностью администрировала свои браки, держа все документы о своем имуществе в комнате, примыкающей к спальне, причем каждый лист списка был проработан и подписан ей лично. Она так же скурпулезно проверяла и подписывала счета управляющих. И только когда Генрих стал королем, она, с полного согласия мужа, принесла публичную клятву чистоты, которую подтвердила еще раз после смерти Стэнли в 1504 году.
Эта клятва приносилась в присутствии епископа, и была вполне приемлемым путем сохранить имущество и отказаться от браков для тех, кто этого действительно хотел. Поклявшейся вручались с благословение кольцо и накидка на голову, которые не слишком, впрочем, отличались от общепринятой вдовьей одежды.

+3

66

Законами, регулировавшими состояние и права наследования овдовевших горожанок, были общий и городской законы (common law и city law).

  В Лондоне овдовевшая горожанка имела свою долю в доме, где она жила в замужестве, и могла продолжать там жить столько, сколько хотела, хоть пожизненно, пока и если не выходила замуж снова. Ожидалось, что новый брак – это новый, общий дом. Вдовья доля была стандартной, треть имущества. Закон обязывал наследников уважать права вдовы пользоваться кухней, конюшней, комнатами, общими помещениями, и иметь собственное место за столом.

Проблемы со вступлением в права наследства были теми же, что и у благородных вдовиц: неожиданно всплывающие после смерти смерти супруга долги и обязательства. То есть, вдовы-горожанки загружали суды тоже изрядно. Я упоминала, что по стране в тяжбах с церковью вдовы, чаще всего, выигрывали только около четверти всех рассматриваемых дел. Просто потому, что церковь имела лучших экспертов-законников в своем распоряжении, чем обычная женщина-горожанка. Барбара Ханаволт проанализировала все судебные процессы по вопросам наследования за 1301 – 1433 гг в Лондоне, и пришла к выводу, что средний процент проигранных там горожанками церкви тяжб составлял только 13%. То ли лондонские горожанки неплохо знали юридическую латынь, то ли в Лондоне было легче нанять компетентных адвокатов.

Необычным для других частей страны, кроме Уэллса и Йорка, в Лондоне было значение legitim, то есть раздела имущества мужа на 3 части: вдове, детям и кому угодно (обычно церкви, на заботу о душе усопшего). Дело в том, что для жителей Лондона сложности с делением и передачей земель были, разумеется, менее знакомы, чем в сельскохозяйственных районах, зато денег и ценных вещей у горожан было больше. Всё было более или менее гладко до четырнадцатого века: человек умер, его долги выплатили, оставшее имущество разделили на три части (то есть, имущество оценивалось в Лондоне на день смерти, а не вступления в брак, к чему постепенно перешли и по всей стране).

В 14-м же веке тяжбы по разделу наследства как-то уплыли из юрисдикции гражданского закона, попав в руки судов церковных. Это означало, что имущество супруга с 1366-го года (по решению парламента) уже не делилось по принципу legitim, а согласно завещанию усопшего. Надо заметить, что принцип legitim на практике традиционно соблюдался вплоть до 1725-го года во многих местах, но не всегда, потому что с 1366-го года он больше не был законом.

Возвращаясь к вдовьей жизни в средневековом Лондоне, как они распоряжались своим будущим? Богатые вдовы практически сразу окружались плотным кольцом новых женихов, если только не поступали, как Джоан, молодая вдова Роберта Байфилда, торговца, унаследовавшая 1 800 марок чистыми: буквально на следующий день после смерти муже она принесла клятву чистоты, приняла из рук епископа мантию и перстень, и оставила, таким образом, с носом всех соискателей.

А вот Марджери Ригон, вдова богатого гобеленщика, радостно вышла замуж за богатого купца Джорджа Чели. Подробности ее прогремевшей на весь Лондон второй свадьбы сохранились благодаря жалобе ее новообретенной золовки, сестре Джорджа, которая сочла, что брат размахнулся не по делу, растратив слишком много денег семьи (полугодовой доход, если точнее). В эту сумму вошли драгоценности, которые он подарил Марджери, загородные владения, в которых он намеревался проводить с ней время, подальше от злых глаз сестрицы, новая мебель и предметы домашнего обихода... Похоже, Джордж себя от счастья не помнил, что Марджери согласилась за него замуж. А уж какое свадебное меню! Фазаны, цыплята, цапли, палтус, корольки, даже живые кролики, которые выпускались на свободу во славу брачующихся! И всё это в поразительных количествах.

По лондонским записям можно судить, что около 50% городских вдов выходили снова замуж, пусть даже менее грандиозно, чем Марджери Ригон. Даже после того, как соблюдение legitim перестало быть обязательным, Барбара Ханаволт нашла всего около 3% завещаний мужей, требовавших, чтобы их жены оставались вдовами пожизненно. Зато нашлось завещание кожевника от 1403-го года, в котором он завещал жене и дело, и имущество полностью, но с условием, что или она сама будет бизнес продолжать, или в течение трех лет, пока сложности не скопились, вышла бы замуж за того, кто мог бы продолжать дело кожевника.

Те вдовы, чьи мужья имели статус свободных горожан, имели право перевести этот стус на себя, что сделать, конечно, стоило: право ремесленницам продолжать дальше дело, свобода от пошлин на территории Англии, и разрешение продолжать держать подмастерий. Многие так и поступали. Джоан, вдова литейщика Ричарда Хилла, продолжила в 1440-м году его литейное дело при помощи четырех подмастерий. Элис, вдова Джона де Хорсворда, в 1370-м, успешно затребовала для себя пай своего покойного мужа в торговом судне Seynte Mariebot. Роз Буртон, вдова лондонского экс-шерифа, потребовала от самого короля, чтобы тот вернул ее деньги, которые был должен ее мужу, в виде освобождения от пошлин на экспорт шерсти, которым она занималась.

И не только в Лондоне горожанки-вдовы занимались работой. В Шрусбери Петронилла, вдова бочкаря Уильяма Балла, в 1313-м году продолжила его бизнес, в то же время вдова гончара Питера Поттера продолжала руководить его мастерской. Много вдов мясников продолжали семейный бизнес по всей стране. В Йорке вдова такелажника Томаса Линндленда получила бы по его завещинию в 1394-м только треть имущества, если бы не продолжила его дело. Вдова аптекаря Эмма Хантингтон до конца своих дней продолжала торговлю в аптеке, основанной мужем. Изабелла, жена Джона Нонхауза, перевела на себя его права свободного гражданина и зарабатывала себе на жизнь ткачеством. Да чем вдовы только не занимались... И лесопилки держали, и кирпичи обжигали, и одежду импортировали, а в Уэльсе Марджери Моньер и вовсе оказалась администратором недвижимости на целой улице .

И их уважали! В документах того времени работающие ремесленницы-вдовы именовались «добрыми женщинами» и имели почти героический статус – ведь положение человека в социальной структуре общества в Средние века, как и в наши дни, определялось его работой. Вряд ли они сами считали себя героинями. Для них раброта была, с одной стороны, продолжением привычного образа жизни, с другой стороны, она позволяла им поддерживать привычный уровень жизни. Наконец, как видно из предыдущего, многие просто не имели выбора. Вот еще один пример от 1429-го года. Подмастерье вдовы Беатрис Госелин подал на нее в лондонский суд за то, что она продала мастерскую, подвергнув этим всё дело жизни ее мужа риску, хотя «по закону и обычаям города и согласно воле усопшего, должна была продолжать работу в мастерской по изготовлению доспехов и инструктировать подмастерий». И этот иск не был единственным! Так что, да, работа и самостоятельные доходы давали женщинам Средневековья известные свободы и социальный статус, но считать их символом женской свободы тех времен, все-таки, не стоит.

Жалкой была судьба тех вдов, которые оставались, после смерти мужа, полностью безденежными и бездомными. Какой бы несчастной ни была их жизнь с мужьями на пороге нищеты, мужья более или менее были своего рода буфером между своими семьями и реалиями жизни. Когда этот буфер исчезал, женщина оставалась один на один с фактом, что ей самой отныне придется откуда-то получать еду, приют и одежду. Некоторые просили милостыню, ходя от двери к двери, некоторых таких нищенок сердобольны горожане даже пристраивали куда-нибудь на работу. Церковные госпитали принимали «честных вдов», давая им приют и работу. Совсем слабых телом и/или духом просто селили в своего рода общежитиях, где их содержали на деньги благотворительности, и где они, не принимая сана, проводили время в молитвах и нехитрых домашних занятиях.

+5

67

Крестьянские вдовы вступали в права наследования по-разному. Те, кто имел арендное хозяйство с мужем на паях, наследовали автоматически, зачастую даже не платя налога на наследство. Другие пользовались переводом имущества, сделанным «на смертном одре», то есть, по пожеланию мужа перед самой смертью, избегая, таким образом, процедур по дележу имущества согласно закону.

В деревне действовал скорее традиционный, а не общий закон о наследовании, который варьировал от местности к местности, и очень изменился ввиду обстоятельств, последовавших за временами Черной Смерти. В Хирворд Харкорт, Лейчестер, после Черной Смерти вдовы имели право сохранять за собой ту землю, которую они обрабатывали, при вступлении в новый брак. Благоприятные для вдов традиционные законы действовали также в Ислипе, Оксфордшир: здесь вдовы не только имели право сохранять за собой арендные земли при вступлении в новый брак, но и их новые мужья могли вступить в их владение на паях, заплатив пеню за вступление во владение имуществом. А вот в Лэнтоне вдова вообще имела право держать за собой полное хозяйство только один год и один день, если только не выходила за это время замуж. Если она оставалась одинокой, то ей выделялась законная треть хозяйства, а остальное она теряла. Причина очевидна: муж и жена могут выполнять арендаторсие обязанности лучше, чем одинокая вдова.

Данная логика, тем не менее, не всегда была справедливой, потому что многие вдовы оказались вполне в состоянии обеспечивать необходимое количество рабочей силы. В том же Оксфордшире Элис, вдова Роберта Бенейта, одна обрабатывала всё хозяйство целых 32 года. Сыновей у нее не было, две дочери вышли замуж в другие области. После смерти Элис всё ее имущество перешло ее незамужней дочери, которая разумно компенсировала практически всю сумму пени за вступление в наследство, взяв себе мужа, который эти деньги и заплатил.

Проблема была в том, что хозяйка, окруженная мужской рабочей силой, автоматически становилась притчей во языцах у соседей, что вызывало понятное беспокойство и у лорда, кому земли принадлежали. Поэтому вдовы предпочитали, все-таки, быстро выходить замуж, обычно за кого-то их работников. Все успокаивались, и всё возвращалось на круги своя.

После Черной смерти матримониальные перспективы вдов омрачил тот факт, что народа вокруг стало меньше, а свободных земель больше, то есть мужчины могли покупать и арендовать у лордов земли сами, без женитьбы на вдовах. Да и мужчин стало не хватать.

Во многих деревнях, где лорды совершенно не интересовались деталями передачи земель, вполне довольствуясь конечными результатами и беспроблемностью передач имущества, вдовы получали свою долю согласно завещанию мужей. Особенно это было распространено среди крестьян-работников. Барбара Ханаволт нашла, что такие завещания особенно участились в шестнадцатом веке, причем мужья обычно передавали всё свое имущество женам, назначая их также исполнителями воли, в обход интересов детей. Например, Джон Нил, валяльщик из Ултинга, в своем завещании от 1518 года, пишет, что его жена наследует дом, а сын – рабочие инструменты «и помещение для работы и спальню в доме... в течение жизни его матери и только так долго, сколько он будет добрым и хорошим сыном; иначе она может выставить его вон до конца своей жизни».

Без особого доверия к сентиментальным чувствам потомства делались контракты inter vivos, которые подписывались и мужьями, и женами о том, что они удалятся от дел в пользу детей, заработав себе на старость и достойные похороны. В дочумные времена такие договоры давали простор молодым парам вступить во владение землей. В послечумные, когда рабочая сила была дорога и ее было мало, они были своего рода страховкой для вдов. В 1313-м году Анисия атте Хегге из Крондалла в Хэмпшере, передавая свои владения дочери и зятю, получала взамен ежегодно энное количество зерна, шерстяной ткани, обуви и полотна, каждая позиция – заранее оговоренной стоимости. В 1437-м Эмма дел Руд из Кранфилда получила в аналогичных обстоятельствах два бушеля пшеницы, две кварты солода и четверть бушеля овса для каши ежегодно. Агнес оф Риджакр из Хэлсовена рассчитывала, очевидно, что на еду и одежду ей своих средств хватит, но потребовала дом, размерами 30 х 14 футов, с тремя дверями и двумя окнами (1281 год).

Договоры inter vivos не всегда делались внутри рода или в пользу детей, особенно в пост-чумное время. В конце четырнадцатого – начале пятнадцатого века около 30% завещаний и контрактов были сделаны не в пользу детей. Те могли либо умереть во время чумы, либо уехать в другие места в связи с резким вздоражанием рабочей силы после чумы.

Детей, которые нарушали букву и дух конракта, или просто выказывали неуважение к родителям, те лишали наследства без всяких церемоний. В 1327-м году Эстрильда Нинур из Грейт Валтхейм потребовала назад свою землю у дочери Агнес, которую передала ей пять лет назад, в обмен на жилье, еду и одежду. Суд принял во внимание ее жалобы на дочь и аннулировал контракт. Через год Эстрильда заключила контракт с молодой парой, которые не были ей родственниками. Умудренная опытом, она включила в контракт пункт, по которому молодежь, в случае если она останется недовольна содержанием, просто начнет выплачивать ей четырежды в год сумму в 20 шиллингов 8 пенсов. Напрасно, ох напрасно Агнес решила сэкономить на матери.

Все ли было прекрасно у вдов-крестьянок? Нет, разумеется. Крестьянские вдовы были очень разными, кто-то сильным, кто-то слабым. В 1328-м году в Хиндолвестон, Норфолк, суд разбирал дело вдовы, которой принадлежало 18 акров обрабатываемой земли. Бедняга не то, что землю обрабатывать, а за собой-то смотреть не могла, будучи особой «простого ума и слабого тела». Землю женщины передали близкому родственнику, обязав того взять на себя заботу о вдове до конца ее жизни. В 1312-м году дом Джоан Бовичрич, Куксхем, сгорел, ее корова погибла, и на ней повисла арендная плата лорду, которую не успел собрать ее покойный муж. Суд освободил женщину от платы, и выделил ей содержание продуктами, пока она не отстроит себе дом.

Другой проблемой для вдов-крестьянок был переход не только прав, но и обязанностей и ответственности от мужей к ним. Они отвечали и за хозяйство, и за арендную плату, и за долги, и за неудачи. Тем не менее, из 101 случая, проанализированных Джудит Беннетт, только 10% вдов высказали свою нерешительность принимать новые, прилагающиеся к наследству, обязанности.

+5

68

Материнство в средневековой Англии.

В пятнадцатом веке любой арендатор Хабердона в Бури Сент Эдмондс мог быть обязан держать на своих лугах общего белого быка, используемого в ритуалах. Украшенный гирляндами и выхоленный бык регулярно проводился монахами аббатства Сент Эдмондс в торжественной процессии, от пастбища к воротам аббатства.

Все женщины, которые надеялись вскоре забеременеть, присоединялись к процессии, гладя быка и почесывая ему бока, пока процессия не достигала ворот аббатства, где женщины заходили в церковь и возносили свои мольбы св. Эдмонду, англосаксонскому королю-мученику Восточной Англии, который погиб еще в 800-х годах.

Поскольку поток паломниц не иссякал, похоже, что автор книги Святое Девичество пугал девушек тщетно: «Твое свежее лицо похудеет и позеленеет, как трава; твои глаза станут тусклыми и запавшими, и от приступов дурноты голова твоя будет жестоко болеть. Внутри тебя твое лоно разбухнет, как мех с водой; боли будут в животе твоем и колотье в боку, и частые боли в спине; тяжесть будет в каждом члене и тяжесть в твоих грудях оттянет их вниз. Красота твоя будет погублена бледностью. Во рту твоем будет горький вкус, и от всего, что бы ты ни ела, будет тебе плохо. Что бы ни получил твой желудок, он будет это с отвращением отвергать. Страх перед родовыми болями не даст тебе спать по ночам. И когда это начнется, это жестокое страдание, эта свирепая и пронзающая боль, эта безнадежность, которые заставят тебя кричать и рыдать, и ты будешь бояться смерти, и ко всему этому будет добавляться стыд, стыд старых жен с их инструментами, помощь которых тебе понадобится». А ведь чтиво не для впечатлительных!

Смущало женщин, собственно, не это. Большая часть и не прочла никогда этого страстного призыва сохранять девственность. Смущение происходило из-за непонятного материнства при вечном девичестве девы Марии, которая была всеми уважаемой святой. Тем, у кого души требовали ясности в деталях личной жизни Девы, предлагалось объяснение, что Мария отстрадала свое у ног распятого сына, поэтому, познав боль сама, она поймет и поможет роженицам в их боли.

Как минимум до середины тринадцатого века женщины пользовались традиционной медициной и, разумеется, ожидали помощи свыше. Текст-заговор из манускрипта середины 11-го века говорит: «Мария, дева, выносила Христа. Елизавета выносила Иоанна Крестителя. Я заклинаю тебя, дитя, будь ты мальчик или девочка, во имя Отца, Сына и Святого Духа, чтоб ты пришло. Господь, увидя сестер Лазаруса, рыдающих у его гробницы, воскликнул: Лазарус пришел!... Напиши это на воске, который никогда не использовался для работы, и положи себе в правый башмак».

Женщины знали, что если у будущей матери отеки под глазами и она ходит быстро, то она носит девочку, а если отеков нет и ходит она медленно, то мальчика. Если ходит, опираясь на пятки – будет мальчик, если на пальцы – будет девочка.

Главным источником медицинской мудрости у англосаксонов была книга Балда Leechbook, в которой сплелись суеверия и вполне обоснованные советы, которые годятся к применению и в наши дни. Балд предупреждал, что беременная женщина не должна есть сладости и соления, не должна пить пиво, есть жирную свинину и другие жирные продукты, не должна напиваться допьяна, ездить верхом.

Вместе с норманнами в Англию пришла европейская медицина: работа Тротуллы «Женские Болезни» и «Энциклопедия Бартоломью Англичана» (он был англичанином по рождению, но учился, преподавал и жил в Германии и во Франции). Бартоломью в своих работах опирается на трактаты Константина Африканского и арабские классические медицинские тексты (я много о вышеупомянутых господах писала, тег «истории о медицине»).

Советы «Энциклопедии» звучат довольно логично до сих пор: новорожденного необходимо предохранять от перепадов температуры и света, его конечности необходимо легко массировать, мед и соль использовать в качестве антибиотиков («уменьшать воспаления»), ребенка нужно успокаивать пением и укачиванием.

Правда, много в этой книге аристотелеобразной риторики, но что ж поделать, Аристотель был авторитетом. Например, почему-то утверждается, что «чем больше мать страдает (при родах), тем больше этим наслаждается». Ну, и Бартоломью, и Аристотель были мужчинами. Неплохо уже для тех времен, что «Энциклопедия» предупреждает о том, что роды опасны для очень молоденьких девушек.

Что касается женских болезней и осложнений при родах, а также детской смертности, то есть данные только по шестнадцатому веку, и то, по большей части, условные: одна из сорока женщин умирала при родах, и 200 из 1000 детей не доживали до пятилетнего возраста. Можно сделать какие-то выводы из того, что женщина перед родами исповедовалась и получала отпущение грехов (это известно), но делалось это на случай внезапной смерти или по чисто религиозным причинам – непонятно.

В «Женских болезных» описывается 16 «неестественных» позиций, в которых может находиться плод при начавшихся родах, и даются инструкции повитухам, как и что можно сделать. Гигиена подчеркивается: повитуха должна иметь чистые руки, смазанные маслом лилии или тимьяна. Медицинские тексты того времени не обсуждают проблему, чью жизнь нужно спасать в экстремальной ситуации, матери или ребенка. Книга вообще не разбирает теологическую сторону рождения.

А вообще считалось, что если ребенок умрет некрещеным, у него не будет будущей судьбы, он навсегда застрянет в лимбо. Повитухи для этого случая были всегда обязаны иметь под рукой чистую воду и знать правильные слова крещения – это была часть их профессиональных обязанностей, манкирование которыми грозило, как минимум, потерей работы. В Handling Synne подтверждается, что некрещеный ребенок не может быть похоронен на церковной земле. Известны случаи, когда там не хоронили даже женщин, умерших в период беременности, если только у них не извлекали плод после смерти. Поэтому уже с начала тринадцатого века в практику вошли кесаревы сечения post mortum.
Разумеется, в присутствии родных и друзей роженицы (присутствие мужчин было очень редким), за поведением повитухи наблюдало много глаз, так что професстия это была не для слабонервных. Чего стоило решить, пора или нет делать кесарево?

Покровительницей рожениц считалась почему-то св. Маргарита. Очевидно предполагалось, что быть проглоченной и выплюнутой драконом достаточно для того, чтобы посочувствовать роженицам

Новорожденный ребенок крестился в течение 8 дней, но, скорее всего, быстрее, чтобы исключить возможность смерти до крещения. Присутствие матери на церемонии не ожидалось, потому что после родов женщинам тогда полагалось хорошенько вылежаться, потому что они были после родов «слабыми, больными и без телесных сил». Интересен обычай, что молодые матери появлялись на публике только после церемонии очищения. Корни его Лейзер нашла в Старом Завете (Leviticus 12: 1-5), хотя в средневековой Англии не делалось разницы в случае рождения мальчика или девочки: женщина проходила «очищение» приблизительно через месяц после родов.

Этот обычай зачастую заставляет закипать кровь любой феминистки, которые (и не только они) считают его подчеркиванием якобы особой грешности женщин. Историки и медики, тем не менее, осторожно указывают на то, что ритуал был направлен на ограждение только что родившей женщины от требования исполнения супружеского долга. Доказательством тому служат описания самого ритуала очищения, который был невероятно торжественен, и молодая мать была в центре внимания. Тут и множество свечей, и торжественный банкет, и даже музыка...

Разумеется, нельзя обойти стороной вопрос контроля рождаемости. Эту сторону средневековой жизни в Англии скурпулезно исследовали Барбара Ханаволт и Ричард Хельмхольц. Они нашли много записей, датированных началом четырнадцатого века, когда взрыв рождаемости сделал необходимым хоть какой-то контроль над ней. Из записей об исповедях понятно, что женщины были прекрасно осведомлены и о том, какие травяные настойки могут предотвратить беременность, или привести к выкидышу.

Случалось и тогда, что время от времени находили трупы новорожденных, состояние которых указывало, что роды проходили без участия повитухи, и сам ребенок крещен не был. Это были преступления, которые расследовались соответственно, но были они крайне редки, поскольку в Англии на незаконных детях и их матерях не лежало такое явное клеймо, как это было на континенте. Например, в Англии не было монастырских орденов, полностью занимавшихся воспитанием сирот и подкидышей, как это было во Франции того времени. Существовали небольшие благотворительные организации для устройства нежеланных детей, и женщина, не желающая, чтобы о ее беременности стало известно, могла найти приют в монастырском госпитале, где могла и родить, и ребенка оставить. Надо заметить, что дебаты по поводу причин такого минимума убийств новорожденных и абортов на поздних сроках в средневековой Англии идут и по сей день. Там, где Ханаволт и Хельмхольц находят социальные причины, Биллер находит моральные (привитие христианской морали). Во всяком случае, из дел об уголовных процессах матерей-детоубийц можно сделать вывод, что убийцами они становились не от бедности и безысходности, поэтому суд относился к ним, как к сумасшедшим.

Отредактировано Мария Мирабелла (2009-06-09 15:20:15)

+6

69

Воспитание в средние века в Англии.
Средневековые английские теории о воспитании в значительной мере на работе Исидора Севильского The Etymologies of Words. Согласно представлениям того времени, человек был малышом до 7 лет, ребенком до 14, и молодым до 28 лет.
Считалось, что до 7 лет дети не имеют представления о моральных установках, не могут отличать правильное от неправильного, и, поэтому, требуют к себе неустанного внимания со стороны крестных и матери. В семьях ноблей мальчики, правда, уже начинали свое обучение у воспитателей (tutor), а девочек довольно рано начинали обучать всяким хозяйским и девчачьим премудростям воспитательницы (mistress). Это в теории.

На практике, наследники и наследницы ноблей имели такую колоссальную ценность на брачном и политическом рынках, что зачастую ребенка забирали от матери чуть ли не в младенческом возрасте, помещая в семью «хранителя» до достижения 14 лет. Мать, конечно, могла потребовать должность хранителя для себя, но мало у кого было достаточно влияния и силы, чтобы получить согласие королевской администрации. Известны даже случаи, когда матери похищали своих детей, вместо того, чтобы передать их в чужие семьи, но никто теперь не может с уверенностью сказать, что ими двигало: то ли материнская любовь, то ли понимание того, какой ценностью является наследник или наследница семьи.

В целом, благородные леди не могли рассчитывать, что им позволят самим вырастить своих детей. Кто знает, кто из них даже хотел бы этого, ведь их уже самих воспитывали в определенных традициях. Сохранилось письмо короля Генриха Третьего к Мэйбл, вдове Роджера Торпелла: «Мэйбл, вдове Роджера Торпелла. Она должна помнить, что король дает права на земли и наследников вышеупомянутого Роджера Торпелла, с правом женить наследников, Р. Епископу Чичестрскому, канцлеру на время детства наследников...Поскольку Уильям, старший сын и наследник, умер, король приказывает ей, ради нее самой и ее добродетели, не задерживать Эйселоту, следующую по старшинству и наследованию, а передать ее посланцу епископа, который предъявит письмо, доказывающее, что он этим посланцем является». Довольно недвусмысленный приказ. Кстати, я пыталась посмотреть, что случилось дальше с детьми Мэйбл и Роджера, но наткнулась на странную запись: информация объявлена частной и закрыта от любопытствующих.

В крестьянских семьях дети воспитывались дома, и вдовы практически автоматически назначались лордом или помещиком хранителями своим детям. Конечно, во время эпидемии Черной Смерти многие дети лишились обоих родителей, и права на их воспитание были даны либо дальним родственникам, либо вообще приходским священникам.

По поводу выкармливания детей и Тротулла, и Бартоломью Англичанин в один голос говорят, что лучшим питание для ребенка является молоко матери, но там, где Тротулла просто пишет, что «грудное молоко собственной матери является лучшим для ребенка» и не рекомендует кормилиц, Бартоломью пускается в философию: «мать (mater) потому так и зовется, что выкармливает ребенка своей грудью (mamma)». На практике, знатные леди регулярно нанимали кормилиц с проживанием в замке. Генриетта Лейзер указывает, что по какой-то причине использование кормилиц совершенно не зарегистрировано в средневековом Лондоне, хотя во Флоренции, например, об этом есть достаточно много письменных материалов.

Бартоломью Англичанин дает подробнейшие инструкции и кормилицам: «Как и мать, кормилица счастлива, когда дитя счастливо, и страдает, когда дитя страдает. Она поднимает его, когда оно падает, она целует его, когда оно плачет, пеленает его, моет его и кормит его. Она учит его говорить, она использует медицину, чтобы его лечить. Она носит его на руках и держит на коленях. Она разжевывает пищу, чтобы беззубый ребенок мог ее проглотить. Насвистывая и напевая, она почесывает его, когда он спит».

Пеленание детей не обсуждалось, считалось, что если этого не делать, ребенок получит многочисленные искривления. Гаральд Уэллский (1147 – 1223) упоминает то, что ирландцы не пеланают своих детей, как доказательство их варварской жизни и обычаев.

Крестьянки, разумеется, чаще были сами кормилицами, чем нанимали кормилиц. Иногда это приводило к трагедиям. В 1300-м году суд Бедфорда рассматривал дело о том, что Николас ле Свон убил свою жену Изабель мечом за то, что та проводила слишком много времени у соседей, вскармливая их ребенка. Некоторые женщины думали о заработке меньше, чем о здоровье собственных детей. Некая Елена из Йоркшира в 1366-м году отказалась идти в кормилицы к своей бывшей хозяйке, потому что не хотела обделять своего ребенка. Через 18 месяцев Елена продолжала кормление, когда к ней обратились еще раз: ее бывшая хозяйка родила нового ребенка, и снова нуждалась в кормилице. На этот раз Елена согласилась. Благодаря практике использования кормилиц, до нас дошли некоторые распоряжения, дающие представления о том, как жил средневековый социум. Например, тот же король Генрих Третий специальным указом запретил кормилицам-христианкам вскармливать детей евреев.

Тротулла дает указания, что кормилица должна быть женщиной бело-розовой комплекции, избегающей пряной пищи. Особенно запрещался чеснок. Кормилице рекомендовалось делать физические упражнения, пить легкое вино и виноградный сироп.

Похоже, что мода на использование кормилиц пришла в Англию вместе с норманнами. Известно, что одна из невесток Вильгельма Завоевателя умерла именно от грудного воспаления, последовавшего за бинтованием груди, имеющим целью прекратить выделение молока. Почему они это делали? Потому, что верили, что кормящая мать не должна иметь сексуальные отношения. Некоторые священники, как Томас Чобхемский (1160 – 1236) категорически возмущался отговоркой матерей-аристократок о своем «деликатном сложении». Смогла родить – сможешь и выкормить, было его философией. Он возмущался тем, что матери-аристократки зачастую вообще не подходят к своим детям. Учитывая, что большая их часть была вынуждена отдавать своих младенцев в те руки, в которые велит король, удивляться не приходится, но церковь не сдавалась, вдалбливая женщинам всех сословий неделю за неделей, что те должны относиться к нуждам своих детей «с вниманием». Им объясняли, что детей нельзя брать с собой в одну кровать до трех лет минимум, потому что велика опасность придавить ребенка во сне (современные педиатры такую опасность отрицают), им внушали, что колыбели должны быть проверены на устойчивасть, и что детей вообще нельзя оставлять без присмотра, даже идя в церковь.

Как только ребенок выходил из пеленочного возраста, он начинал имитировать тот тип жизни и отношений, которые его окружали. Девочки с малых лет начинали прясть, независимо от того, росли они в замке или в деревенском доме. Что не означает, что они всегда следовали по стопам своих матерей. В Лондоне в 1286-м году была известна Катарина – «хирургиня», которая работала с отцом и братом. Учиться детей посылали в школы уже в средние века. Указ от 1406-го года гласит: «каждая женщина и каждый мужчина, независимо от их статуса и состояния, должны быть свободны посылать своих сыновей и дочерей учиться в любую школу королевства». Достаточно обычным было посылать детей в хорошие дома либо в качестве воспитанников, либо хотя бы в качестве слуг, чтобы кругозор их не ограничивался, чтобы они учились хорошим манерам и полезным навыкам. Средневековая поэма Как Хорошая Жена Учит Свою Дочь говорит:

«Когда ты идешь, не иди слишком быстро
Не крути головой и не сутулься
Не болтай слишком много и от ругательств воздержись,
Потому что такие манеры до добра не доведут»

Весь текст на английском здесь homepages.gac.edu/~ecarlson/Women/Goodwife.htm

Женщины прекрасно понимали, что учение открывает для детей совершенно новые перспективы. Катарина Хьюит в 1493-м году завещает всю свою собственность к продаже, чтобы на вырученные деньги ее дети продолжали учиться в школе, если с ней что-то случится.

Мы не можем знать, насколько грамотны были женщины английского Средневековья. Известно, что интерес Альфреда Великого к книгам был результатом того, что его мать устраивала соревнования Альфреда с братом, кто из них лучше запомнил поэмы, которые она читала вслух. Мария Шотландская тоже читала вслух в 11-м веке и своим многочисленным детям, и своему неграмотному (да-да) мужу. В середине тринадцатого века Вальтер Биббесворт составил для Дениз Монтези пособие, по которому она могла бы учить своих детей французскому, необходимому «для замужества и ведения дел».

В 14-м веке в Англии, а затем и по всей Европе, распространились изображения св. Анны, которая учит деву Марию чтению. В будущем, кстати, трактовки этих изображений исказят всю идею утверждением, что они означают указание: женщина должна учить только женщину.

В наши дни ожидается работа Майкла Кленси (Michael Clanchy), который собрал много сведений о женской грамотности. Он упоминает в ней и работы Кристины Пизанской (1365 – 1430), пять из которых были переведены на английский уже в пятнадцатом столетии.

Не лишним будет упомянуть о романе 13-го столетия, который называется «Тишина», и который написала Хельдрис Корнуэллская. Роман о девушке, которую родители вырастили, как юношу. Дело было в том, что в романе король запретил девушкам наследовать за родителями, поэтому история и закрутилась. Тишина, Сайленс, такое имя было дано девушке, которая, подрастая, думала отнюдь не о любви, а о том, сможет ли она стать добрым рыцарем. И, если закон о наследовании будет изменен, и ей больше не придется скрывать свой пол, сможет ли она быть хорошей женщиной, не умея ни шить, ни вышивать? Она убегает с менестрелями, потому что менестрелем может быть и женщина, и мужчина. И потом одерживает всяческие победы, и как менестрель, и как рыцарь. Правда все-таки выходит наружу, но Сайленс вызывает такое восхищение, что ей разрешают наследовать родителям, как женщине. Похоже, что фэнтези было избретено, как жанр, уже в средневековье.

+7

70

"Будуарные политики".
Будуар леди-аристократки был в замке чем-то вроде капитанского мостика, с которого хозяйка управляла делами, поддерживала формальные и дружеские отношения с внешним миром, работала над созданием имиджа своего и своей семьи, и выполняла то, что ожидалось от женщины-аристократки: оказывала покровительство. Сеть многочисленных отношений с высшими, низшими и равными, да, собственно, и честь семейства, были полностью в руках хозяек замков, ведь мужчинам было некогда. Мужчины действовали на основании той информации, которую получали от своих жен, иногда даже против собственной воли, подчиняясь неумолимым требованиям той социальной роли, которую они играли.

Леди Адела, графиня Блуасская, дочь Вильгельма Завоевателя и жена графа Стефана де Блуа, была именно такой женщиной.

Как писал Бодри, епископ Доллский, «... это то, в чем дочь превосходит своего отца: она любит стихи и она знает, что такое страсть к книгам. Она также знает, как награждать поэтов: ни один из них не уходит с пустыми руками от ее высочества...»
Понятно без лишних слов, что такие восхваления епископа были не менее твердой валютой, чем то золото, которое муж Аделы привез, так неожиданно вернувшись из Крестового похода в 1098 году. Даже более.

Потому что епископ рисовал в умах слушателей и читателей такой образ Аделы: она сидит в своем будуаре, читая его поэмы. Со стен свисают гобелены, изображающие победу ее отца в битве при Гастингсе. Кровать Аделы украшена резными символами философии и семи искусств. Знаки зодиака и планеты изображены на потолке. Целый мир, в форме мраморного глобуса, стоит у ее ног. Сама Адела, эфимерная, как молодая луна, превозносилась, как источник его, Бодри, вдохновения: «Я говорю несомненно о великих делах, но я знаю, как говорить о великих делах с тех пор, как я получил материал от моей Графини. Ты сама предложила мне мою поэму, ты сама вложила стило в мои руки, и ты дашь мне вдохновение, ты вложишь слова в мой задыхающийся рот».

Их частная переписка (сохранилось очень много писем, отправленных графиней и ею полученных), тем не менее, открывает читателю, что, помимо вдохновения, епископ получал из рук покровительницы более осязаемые блага: «Не забудь про бахрому», - деловито напоминает он.

Адела, как хозяйка графства, добивалась не только доброй славы. Например, исторические хроники Хью из Флёри (которые тоже сохранились) посвящены ей и, несомненно, составлены в нужном для графини ключе.

Вся эта тонкая работа чуть не пошла прахом, когда ее муж явился в Блуа, бросив армию крестоносцев, осаждающую Антиохию. Хотя крестоносцы с чувством совершающейся справедливости грабили неверных, где могли, Крестовый поход официально имел несколько другую цель. Его нельзя было оставить в тот момент, который казался подходящим определенному участнику. Давший клятву должен был держать ее до конца. Адела практически заставила мужа вернуться к стенам Антиохии, где он и сгинул в 1101-м году. Это несколько исправило насенный репутации семьи ущерб, но не до конца. Репутация Стефана Блуасского осталась подмоченной на века, его даже обвиняли, спустя долгое время, в попытке предательства интересов Святого Дела. По сути, его полностью реабилитировали не так уж давно, изучив массу бумаг официальных и частных писем, которые на протяжении веков хранились в архивах знатных семей.
В средневековых романах, таких, как Conte de Floire et Blancheflor и The Romance of Horn дамские будуары описываются очень подробно. Здесь и полы, усыпанные источающими аромат цветами, и полог кровати из бесценных материалов, украшенный искуссной вышивкой, и потолки, украшенные лепниной. И среди всего этого великолепия – хозяйка будуара, играющая с подругами, визитерами и придворными в шахматы, и слух их услаждается звуками арфы, и пьют они тонкие вина со специями и без.

И всё это было политикой. Тонкой, женской политикой, даполняющей и отчасти направляющей политику отцов, братьев, мужей.

Например, роль королевы Матильды, жены Генриха Первого, была невероятно сложной дипломатически. Она происходила из рода Малькольма Шотландского, из дома королей Уэссекса. Ее брак с королем норманнов был, помимо личного аспекта, обещанием, которое завоеватель дал завоеванным. Даже будучи регентом норманнского короля, Матильда помнила о своем долге сохранять национальную гордость тех, кого она представляла. Она заказала Вильгельму из Малмесбери хронику «Деяния королей Англии», монахи Малмесбери составили для нее генеалогическое дерево, упомянув каждого славного предка.

Был ее деловой союз с Вильгельмом из Малмесбери безоблачным? О нет! Он все время опасался, что кому-то перепадает от щедрот королевы больше, и горько осуждал ее за расходы на украшение ее жизни – но только после смерти Матильды, разумеется. «Она тратила деньги не только на это (*на дары поэтам и писателям*), но и на разных людей, особенно чужаков, и они прославляли ее во всех землях».

Вполне понятно, что для норманнов, потомков викингов, не имеющих на тот момент глубоких корней и связей в завоеванных землях, было превоочередной задачей связать себя с культурой той страны, которой они были намерены править. Святые саксонов переносились в новые, роскошные гробницы, которые строили норманны, англосаксонская литература переписывалась на старофранцузском, языке норманнов. В сущности, происходило переписывание истории Англии, имеющее целью связать пришельцев с исконными хозяевами. В этом контексте ролью и задачей Матильды было связать нити двух совершенно разных холстов в нечто единое.

Одновременно при английском дворе терпеливо вводилась в моду французская литература и музыка, и снова Генрих с Матильдой были законодателями этой моды. То, что слушали и читали при дворе, распространялось по всей стране. Хозяйка Тронгейт Кастл, Линкольн, «красивая и ученая леди» Элис де Кондетт попросила клирика и поэта Сансона де Нантуила переложить «Песнь Песней» на французский. Ее соседка, Констанс ФитцДжилберт, заказала клерику Геймару «Историю Англии», которая, по утверждению клерика, никогда не была бы закончена без помощи леди Констанс. Геймар пользовался для своей книги «Историей короля Артура» Джеффри Монмутского, и ему как-то удалось литературно связать кельтское прошлое Англии с нынецарствующими англонорманнами. Леди Констанс заплатила за работу серебряную марку, и повсюду ее читала. По комментариям, оставленным самим Геймаром, он считал свое произведение несколько скучным, и жалел, что ему не разрешили оживить его парочкой любовных историй и авантюрными приключениями.

+5

71

Вдовство в средневековой Англии

Вдовы – эта довольно интересная для понимания средневекового отношения к женщинам часть населения.
Для начала, их было очень много. Бывали в средневековой Англии времена, когда чуть ли не 10% всех хозяйств находились под их управлением.
Вторая причина – разношерстность, если так можно выразиться, отношений, правил, противоречий по отношению к их статусу.

С одной стороны, библейское отношение к вдове подразумевало уважение и помощь. С другой стороны, уже Чосер изобразил в его Wife of Bath вдову, как существо сексуально озабоченное и ненасытное.
Во всяком случае, так понимают эту часть Кентерберийских Историй .

http://s48.radikal.ru/i121/0906/6f/ce6afd378114.jpg

Возможно просто изменились времена,и то, что было призвано вызывать отвращение в Средние века, кажется вполне обыденным и даже логичным сегодня.

Это история о том, как королева Гвиневра отправила одного из рыцарей в квест, чтобы он в течение года нашел для нее ответ на вопрос: чего женщина хочет больше всего?
Этот квест был для рыцаря альтернативой казни, потому что он изнасиловал женщину, то есть, совершил преступление, наказуемое смертью (надо полагать, рыцарь в оправданиях использовал классическое «она сама этого хотела»).

http://i067.radikal.ru/0906/23/3014b3260bb2.jpg

Король Артур велел его казнить, но королева оказалась более практичной. Рыцарь провел в скитаниях год, по все женщины, которых он расспрашивал, давали ему разные ответы.
На пути ко двору короля и своей неизбежной, как ему уже казалось, казни, рыцарь встретил старую вдову из Бата, которая сказала ему, что она может помочь с правильным ответом, если он пообещает исполнить любое ее желание когда ей будет угодно. Рыцарь согласился, и принес королеве ответ, что больше всего женщина хочет господства над своим мужем.

http://i072.radikal.ru/0906/fd/bb7198fb2fa6.jpg

Королева нашла ответ правильным, и рыцарь был прощен, но тут ко двору явилась вдова, его спасшая, и пожелала, чтобы он на ней женился.
Рыцарь, разумеется, подчинился, он же дал слово, но вечером признался своей новобрачной, что чувствует себя несчастным, потому что она уродлива и низкого рождения. Тогда женщина спросила, выбрал бы он себе в жены верную уродину, или ветренную красавицу? Рыцарь, немного посоображав, предпочел верную уродину, то есть ее. Обрадованная методом выражением рыцарского решения, женщина стала молодой и приятной, и они счастливо прожили с рыцарем всю жизнь.

Пролог,который ведется от имени женщины Элисон, которая рассказывает во время пилгримажа своим спутникам истории своих пяти замужеств.

http://s60.radikal.ru/i169/0906/dd/475233c474e3.jpg

Первые трое мужей были старами и богатыми, и она ими легко управляла. Четвертого она изрядно помучала, потому что он, по ее мнению, отнял ее красоту и молодость. Пятого (и последнего) Элисон встретила в доме знакомых, когда ее четвертый муж был еще жив, и вышла зе него через месяц после того, как муж умер. Бурные отношения, целью которых были попытки молодого мужа (ему было 20, а ей 40) взять жену под контроль, плавно перешли в гармоничные отношения, когда он от своих попыток отказался.

Так или иначе, история эта  отражает несколько моментов относительно средневекового вдовства: женщины не засиживались во вдовах, если сами этого не хотели;далеко не все были безвольными автоматами для воспроизведения потомства и нередко доминировали в отношениях и сексуальных, и экономических над своими мужьями.
--

+6

72

Браки средневековые (немного о наследовании и об устроенных браках)

Бытует мнение, что в Средние века положение дочерей в семье было более или менее равно нулю, что наследовали только сыновья, и что тем девушкам, которым не удавалось подыскать подходящих мужей,был один путь - в монастырь.

Это было не совсем так,если учитывать тот факт, что мужские линии даже в семьях, где было много сыновей, могли пресекаться.
Кого унесла болезнь,кого – несчастный случай, третий в какой-то битве голову сложил, четвертый в монастырь подался, пятый оказался бесплоден – к примеру.
Например, Уильям Маршалл умер в 1219-м году, оставив наследниками пятерых сыновей и пятерых дочерей. К 1245-му году все пятеро сыновей тем или иным образом погибли, не оставив наследников, и все состояние братьев перешло к сестрам. Очень типичная картина. Поэтому продолжение рода по женской линии было ничуть не менее важным, чем продолжение его по линии мужской.

http://i043.radikal.ru/0906/00/1491bccc6fa6.jpg

Наравне с «правом перворожденного», получающего главное наследство, у англонорманнов существовала и ”diverging devolution”, выделение, когда каждый член семьи обеспечивался из родного дома своей долей имущества в деньгах или другим способом. Каждый, включая дочерей. Разумеется, это создавало опасность раздробления имущества и постепенного обнищания всего рода. Потому и практиковались довольно причудливые формы предачи имущества, как то «сестринский обмен», который был одной из форм устроенных браков.
Например, в 1237 году Питер де Брюс женит своего сына и свою старшую дочь с другой парой сестра-брат, детьми Изабеллы и Питера де Молей. И ничего не надо делить, приданые как бы просто обмениваются.Это могли быть и две сестры, как, например, две внучки Уильяма Маршалла, выданные за двух сыновей Ральфа де Мортимера.

http://s39.radikal.ru/i083/0906/72/5e1b7bb2280f.jpg

Другой популярный для заключения устроенных браков повод был «жест миролюбия» - здесь логику современного человека может просто заклинить. Например, в 14-м веке Уильям де Бохун женится на вдове графа де Марша, Элизабет де Бэдлесмер, потому, что он... сыграл когда-то роль в смерти отца графа Де Марша.
Женитьба «с целью положить конец вражде между двумя семьями».

http://s48.radikal.ru/i121/0906/11/4e2d1a0a641c.jpg

При заключении таких браков мнения девушек не спрашивали. Но и мнения сыновей не спрашивали тоже. Как правило, в силу воспитания и того, что далеко не все просватанные девушки и парни имели возлюбленных, устроенные в целях семейной политики браки оказывались вполне счастливыми.

http://s41.radikal.ru/i093/0906/20/eda99a49d3fd.jpg

Теперь о крестьянках,к их имуществу и замужеству. «Право сеньора» и все такое...

Можно сказать, что лорд контролировал сексуальную жизнь крестьянок – деньгами. Перед замужеством крестьянка нередко платила лорду merchet (плата за лицензию на замужество по собственному усмотрению), legerwite (штраф за секс до замужества), а иногда chidewite (штраф за наличие незаконнорожденного ребенка).
Все эти поборы – чисто норманнского происхождения. Кто-то из лордов их собирал автоматически, кто-то – только при большой и внезапной нужде в деньгах, кто-то – никогда не собирал. Интересно не это, интересно то, кто платил. Так вот, по записям судов в Вэйкфилде, Спалдинге и Хантингдоншире платили за себя сами женщины, за редким исключением. Это может означать только то, что женщины имели собственные, независимые средства.

С другой стороны, иногда дилемма «плати пеню или женись, когда велят» приводила к ситуациям забавным.
В 1290-х приор аббатства Сант-Фэйт в Хоршеме собрал 19 мужчин и 29 женщин с тем, чтобы объявить им, кто и за кого должен идти замуж. Не с бухты-барахты, а по решению как- бы жюри. За непослушание налагалась пеня, эквивалентная заработной плата за 12 дней. Даже в случае уплаты пени, непослушные были все равно обязаны жениться, только были уже вольны выбирать сами свою половину. И что вы думаете? Большинство платили, чтобы жениться по своей воле.

Так что была всё таки свобода выбора у средневековых женщин, и средства свои были, и право идти замуж по собственному желанию охранялось ими даже в ущерб кошельку. Или право не идти замуж, которое охранялось девушками не менее стойко.

Пример - история Кристины Меркуэйт, дочери англосаксонских бюргеров из Хантингтона. Кристина была старшей дочерью, а ее родители очень хотели занять местечко повыше на социальной лестнице при англонорманнах. Жениха ей подыскали, норманна Бартреда. Только вот Кристина решила остаться девственницей, и планам родителей воспротивилась. О, чего только те не делали: они пытались ее околдовать, они пытались ее напоить допьяна, они избивали ее, таскали за волосы, и даже сорвали с нее перед предполагаемым женихом одежды, предлагая тому девушку просто изнасиловать. Спасло Кристину только вмешательство церкви, куда обратился кто-то из тех, кто хорошо знал семью и записал потом эту историю. Епископальный суд немедленно освободил девушку от навязанного брачного контракта и разрешил ей стать монахиней, чего она и хотела изначально.
--

Отредактировано иннета (2009-06-15 23:04:19)

+7

73

Совершенно точно известно имя одной поэтессы, Marie de France, которая писала свои лэ около середины двенадцатого столетия в Англии. Неизвестно только, кем она была. На данный момент ее отождествляют с внебрачной дочерью отца Генриха Второго Английского, которая была абатиссой в Шафтсбери.

Кем бы она ни была, Мария Французская в эпилоге к Fables пишет о том, какой может быль дальнейшая судьба ее лэ:

I am from France, my name’s Marie
And it may hap that many a clerk
Will claim as his what is my work
But such pronouncements I want not!
It’s folly to become forgot.

В какой-то степени, так и вышло. Ее Chevrefoil («Жимолость») была практически первой версией Тристана и Изольды, но как часто вспоминают поэтессу в связи с этим романом? Ее Le Fresne («Ясень») стал сюжетом романа Жана Ренара «Галеран Бретонский». Lanval («Ланваль») превратился в поэму «Сэр Лонфал». Eliduc («Элидюк») был пересказан Джоном Фаулзом. И все-таки ее не забыли, и не забыли те старинные легенды и рассказы, которые она так хотела сберечь.

Матильда Брюкнер в ”Shaping Romance” подчеркивает, что поэзия Марии обращена именно к женщинам, потому что опирается на фольклорные сказания, на живые истории, а не на латинские ученые тексты. Да и сама Мария, изменяя название Eliduc на Guildeluec and Guilliadun , пишет, что делает это потому, что «история, на которой это базируется, касается леди». Дейсвительно, это история о том, как законная жена добровольно уходит в монастырь, чтобы освободить дорогу любовнице своего мужа. К старости любовница присоединяется к героине, а потом и сам герой - Элидюк становится монахом, и все они живут счастливо. Женской выглядит и история Le Fresne («Ясень»): подкинутая под ясень девочка воспитывается, как сирота, в монастыре, и становится со временем любовницей лорда. Она тоже решает уступить дорогу – благородной новобрачной, которая оказывается ее родной сестрой. И правда выясняется в критический момент, когда любовница благородно готовит брачную постель для жены. Всё заканчивается, разумеется, счастливо (и никто не уходит в монастырь).

С другой стороны, Генриетта Лейзер пишет, что лэ Guigemar («Гигемар») несомненно обращено к читателю-мужчине. Это легенда о прекрасном рыцаре с незавершенной натурой, который, в следствие этого, никогда не проявлял ни малейшего интереса к любви. В один день рыцарь был ранен на охоте самкой оленя, которая также явно не могла решить, к какому полу она, все-таки, принадлежит (она носит рога оленя-самца). Это чудо вещает пациенту, что он может быть исцелен только женщиной, которая полюбит его и пострадает за него, и на любовь которой он ответит. Он находит эту женщину, потом теряет, потом снова находит, и счастливый конец зависит от развязывании узелков на память, обмен которыми когда-то был сделан: на его кольчуге и ее поясе.

Я бы еще прибавила, что также не воспринимала даже в раннем детстве Тристана и Изольду девчачьей историей.

Джон Фаулз так пишет о Марии Французской в предисловию к «Элидюку»:

«Трудно представить себе, что «Лэ» были написаны не прекрасно образованной (следовательно, для того времени, высокого происхождения) молодой женщиной, а кем-то иным; легко определить, что она была натурой романтической и возвышенной; о том, что ее сочинения имели огромный и быстрый литературный успех, свидетельствует изобилие современных манускриптов и переводов... кто-то даже может разглядеть в ней одну из ранних жертв мужского шовинизма, сосланную в Шафтсбери для «исправления». Имеется надежное свидетельство, что эти рыцарские истории не были одобрены церковью. Вскоре после того, как «Лэ» увидели свет, джентльмен по имени Дени Пирамус - монах в действительности, но очевидный рецензент по своему характеру - написал едко сардонический трактат о популярности. Он знал причину сомнительного удовольствия, которое получила аристократическая аудитория от этих историй: им хотелось, чтобы то, что они слышали, происходило с ними.

В «Лэ» очевидно желание Марии спасти некоторые кельтские легенды от забвения; эти народные предания ученые называют «бретонскими повестями», из которых сегодня лучше всего помнят цикл о короле Артуре и историю Тристана и Изольды. Узнала ли она их впервые из французских или английских источников - неизвестно, так как ее собственное наименование их происхождения, bretun, использовалось в то время не географически, а для обозначения бриттских кельтов и включало обитателей как Уэльса и Корнуэлла, так и Бретани. Существуют свидетельства того, как далеко добирались кельские менестрели задолго до времени Марии, и она могла слышать их выступления при любом крупном дворе.

Но гораздо более важнее этих квази-археологических изысканий было превращение, которое произошло когда Мари привила старому материалу свое знание мира. Она успешно привнесла в европейскую литературу совершенно новый элемент. Ни в малейшей степени он не состоял в сексуальной честности и очень женской осведомленности о поведении людей - и о том, как поведение и моральные проблемы можно выразить через такие вещи, как диалог и действие. Она сделала для своих потомков то, что Джейн Остин сделала для своих, а именно - она установила новый стандарт точности передачи человеческих эмоций и их нелепости. Можно даже провести между этими двумя женщинами еще более близкие параллели, поскольку обычная почва для историй Марии (то, что она сама назвала бы desmesure, излишняя страстность), примечательно схожа с представлением о разуме и чувствах более поздней романистки. Другое подобие сегодня обнаружить гораздо труднее, это - юмор. Так как ее истории настолько отдалены от нас, мы склонны забывать, что многое из их материала было в равной степени отдалено от ее собственного двенадцатого столетия; и мы весьма недооцениваем и ее, и искушенность ее тогдашних читателей, если воображаем их слушающих с открытыми доверчивыми лицами. На это расчета не было - так же, как сегодня не следует потреблять триллеры, Дикий Запад и научно-фантастические эпопеи без щепотки перца.

Иронию Марии обнаружить сегодня гораздо труднее по другой исторической причине. Ее «Лэ» не расчитаны на чтение в тишине - или в прозе. В оригинале они написаны рифмованными восьмисложными куплетами и должны были исполняться, петься и изображаться мимически - возможно, на произвольную мелодию, и, возможно, местами произноситься в разговорном стиле под аккомпанемент музыкальных аккордов и арпеджио. Музыкальным инструментом должна была быть скрипка, несомненно - ее бретонский вариант, rote. Романтики превратили менестрельство в безнадежно глупое слово; но то маленькое свидетельство, которое у нас есть, предполагает великое искусство, потерянное сегодня безвозвратно.

В случае таких сочинительниц, как Мария Французская, видеть только лишь напечатанный текст - это все равно что оценивать фильм лишь по сценарию. Развитие беллетристики было очень долго связано с поиском средств выражения «голоса» писателя - его юмора, его личных взглядов, его натуры - лишь посредством манипуляции словами и их написанием; но что было до Гутенберга - для нас потемки. Приведу один маленький пример из истории, которую вы собираетесь прочесть. Дважды Мария очень строга относительно церемоний, с какими ее герой посещает своенравную принцессу, которую любит; он не врывается в ее комнаты, он должным образом объявляет о своем появлении. Можно счесть это славословием, обычной демонстрацией изысканного этикета. Но более вероятно, что это была скрытая ирония, направленная на ее первых слушателей; действительно, если то, что мы знаем о Генрихе Втором, - правда, и Мари была его родственницей, я осмелюсь предположить, кто был объектом этой небольшой насмешки.»

Полностью история лежит здесь irs.ru/~paps/eliduc.htm, но... Это действительно все равно, что читать субтитры, не видя самого фильма.

+4

74

Нашла интересные рассуждения Джудит Беннетт о том, как изучалась и изучается жизнь средневековых женщин.

Она пишет, что в детстве мы играем в сказки, где есть храбрые рыцари, прекрасные дамы, святые девы и хитрые монахи. Мы вырастаем из детства, и начинаем переносить свои детские представления о Средневековье в раздел сказок для взрослых, в фэнтези. Тем не менее, наши представления о Средневековье остаются детскими, и постепенно всё Средневековье начинает нами восприниматься как время какой-то примитивной невинности и простоты, в котором каждый знал свое место, добро торжествовало, и которое осталось в далеком прошлом, никак не влияя на наше суперсовременное настоящее. Напрасно.

Когда феминистки в конце 19-го века начали сплачивать ряды, они довольно быстро обратились к средним векам: как женщины получали образование? Какой работой они занимались? Какие законные права они имели? Занимались ли они политикой?

Собственно и сегодня есть сотни феминистов-средневековщиков, изучающих с этой точки зрения философию, науку, искусство, музыку, религиозные тексты. Это настоящая элита, имеющая долгое и дорогое образование, знающая старые языки и наречья. Их проблема в том, что они пытаются проникнуть в прошлое женской истории, изучая разрозненные и не всегда достоверные источники, написанные, по большей части, мужчинами. Тем не мнее, их влияние на умы тех, кто только начинает карьеру историка, нельзя недооценивать. Например, тех студентов и молодых ученых, которые убеждены в том, что сегодня женщина живет в некоем золотом веке свободы и неограниченных возможностей, которые были получены совсем недавно, ждет довольно много сюрпризов при изучении Средневековья.

Для начала, Средневековье – это невероятно долгий период длиной во множество столетий: раннее средневековье (500 – 1000 гг), среднее (1000 – 1300 гг) и позднее (1300 – 1500 гг).
Во-вторых, большое значение имеет исторический контекст условий жизни и событий изучаемого периода. В третьих, совершенно невозможно делать какие-то выводы о европейской средневековой женщине, не принимая во внимание «женский вопрос» и способы его решения в сопредельных Европе странах.

Человек, впадающий в ужас от женоненавистнических историй о поясах верности, права сеньора на первую ночь, должен четко себе представлять, кем, когда, и, главное, с какой целью они сочинялись. Это же касается и сахарных историй о рыцарях и девах. Необходимо понимать и средневековое значение женоненавистничества, и его аналоги в современном нам обществе. Далее, Средневековье – это не только истории об отношениях женщины и мужчины, это также истории о женщине и войне, о женщине и экономике, и, разумеется, о таких мощных фигурах, как королева Радегунда (525-587), Элеонора Аквитанская (1122 – 1203), Хильдегард из Бингена (1098 – 1179) и Жанна Д’Арк (1412 – 1431, дата смерти условная).

Примером того, как модифицировались наши представления о средневековой женщине, может служить эссэ Эйлин Пауэр о женщинах в томе «Наследие Средних Веков» (1926 г). Эта работа до сих пор является одной из самых влиятельных при формировании взглядов на место женщины в мире средних веков, но вот ведь беда: это эссэ – не совсем то, что Пауэр, историк и преподаватель в лондонской высшей экономической школе, написала изначально. Издатели просто потребовали, чтобы она его переделала, потому что оно, по их мнению, было «недостаточно уважительным к а) женщинам, б) церкви и в) правилам приличия». Это из ее письма подруге, которое она зло подписала «нянька в детском саду, во время урока вышивания».

Но даже в выхолощеном виде, эссэ Пауэр, сосредоточенное на ситуации центральних и поздних средних веков, дает хорошее представление о статусе женщины того времени по отношению к мужчине.

Пауэр утверждает, что, во-первых, здесь имеет место быть сильное расхождение теоритеческого представления о роли женщины в обществе, каким оно виделось тогдашними социологами, и практикой повседневной жизни. Как минимум, путаница и противоречия теорий делали их просто неприменимыми в быту. Во-вторых, Пауэр оценивает довольно благосклонно общий социальный статус средневековой женщины того периода. Она отмечает, что сложности, разумеется, были. Не могли даром пройти сочинения, сочащиеся ненавистью к женщине, законы, как бы подразумевающие, что женщина – существо неполноценное, сама социальная структура, во многом наделяющая мужчину правами над женской жизнью и бытом. Но, на самом деле, между мужчиной и женщиной тех времен существовал некий корявый, но прочный балланс сил, в которой позиция женщины не была ни неполноценной, ни доминирующей. В третьих, Пауэр оценивает тот период для женщин вцелом если и не «золотым», то достаточно хорошим. Всё это доказывается примерами из жизни феодальных леди, горожанок и крестьянок.

Разумеется, после Пауэр были предприняты и другие попытки проанализировать жезнь средневековой женщины, даже неколько : в 30-х, 60-х и 90-х годах. Современный взгляд на этот вопрос заключается в том, что на судьбу отдельного человека в средневековом обществе влияли три фактора: раса, класс и пол. Но даже это триединство только начинает раскрывать «женский вопрос Средневековья».

Для начала, женщины были разные: кто-то оставался одиноким на всю жизнь, отвергая замужество как таковое. Другое выходили замуж настолько рано, что их жизнь определялась ролью жены, матери и хозяйки. Третьи рано вдовели, и тогда наступала их совершенно новая жизнь с непривычным статусом. Четвертые более или менее плавно переходили из одного состояния в другое. Трудно ожидать, чтобы менталитет женщин, живущих такими разными ценностями, был идентичен.

Во-вторых, принадлежность к определенной религии формировала и менталитет, и вполне бытовую, ежедневную рутину, не говоря уже о социальном статусе женщины. Христианство, иудаизм, мусульманство, мистицизм, ортодоксальные и мистические ответвления – каждое привносило что-то свое и внутри общины, и в социуме вцелом.

В третьих, жизнь свободного человека сильно отличалась от жизни батрака, а жизнь того – от жизни раба. В четвертых, чисто культурные различия: Европа населялась различными этническими группами, каждая из которых привносила свои культурные традиции, которые в отношении к женщине далеко не всегда были «переферийными», и это тоже со временем начинало влиять на социум.

Далее, существовали различия для приличных женщин и проституток, начиная с одежды и жилья, и заканчивая манерой поведения. И, наконец, региональные различия. К поздним средним векам, если не раньше, Европа четко разделилась в плане замужеств на два региона: на севере и западе женщины, не принадлежащие к аристократии, выходили замуж позже, и за мужчин более или менее своего возраста. К тому же, некоторое количество женщин не выходило замуж, не становясь при этом монахинями. На юге и востоке девушки выходили замуж рано, как правило, за мужчин вдвое старше, и незамужние уходили в монастыри.

Какого-то единогласия по вопросу среди историков, тем не менее, не существует. Там, где историк Клапиш-Зубер возмущается положением женщин в средневековой Италии, где среднестатистическая девушка к 18 годам была уже матерью двоих детей и замужем за человеком вдвое старше себя. Клапиш-Зубер считает, что эти бедняжки проводили лучшие годы в подчинении старым мужьям, и, овдовев, оказывались в невыносимых обстоятельствах. Историки же Стэнли Чознацки, Елена Розенберг, Томас Кун и другие возражают, утверждая, что при таком подходе к делу совершенно не учитывается инициативность и способность к социальным маневрам женщин, для которых эти условия были естественными во многих поколениях. Не лучше обстоит дело и в северном регионе: здесь мечи скрестили Марианна Ковалевская и Джереми Голдберг. Их разногласия касаются процента женщин, проживавших в средневековых городах Англии.

Случаются и откровенные ляпы. Например, одна группа историков невзначай создала некий архетип эмансипированной средневековой женщины, изучая документы по сбору налогов, листы гильдий и регистры недвижимости. То ли случайно, то ли нет, от их внимания ускользнуло, что документы говорят о «вдовах», а не о «женщинах» вцелом. А вдовы были совершено отдельной историей в плане прав и обязанностей перед короной.

Были, правда, общие моменты в жизни средневековых английских женщин, независимо от того, к какому социальному слою они относились. Аристократки не заседали в парламенте, горожанки не становились мэрами, а крестьянки – бейлифами. И феодальная, и королевская, и городская, и помещичья легислационные системы ограничивали имущественные права замужних женщин, давая куда большую свободу женщинам одиноким и вдовам, и большую свободу мужчинам, чем женщинам. Социальные обычаи определяли всем женам, от крестьянки до аристократки, роль помощницы мужа и безупречное поведение. Экономически жизнь была построена таким образом, что от жены требовалось умение управлять хозяйсвом. Эти навыки были разными в замке лорда и в домике крестьянина, но и жена лорда не могла быть просто «драгоценным камнем в короне» своего мужа. Все они, от королев до крестьянок, работали, и работали много.

+6

75

Вот что профессор Джереми Голдберг (университет Йорка, исторический факультет) пишет о женщинах пятнадцатого века. Мне его подход не слишком нравится, но Голдберг – авторитетнейший историк нашего времени, да и пишет он о последнем веке средневековья, в котором общество и положение женщины в обществе стали, как ни странно, меняться в худшую сторону, причем он объясняет, почему это произошло: экономическая депрессии вкупе с ростом населения городов. На английской почве, разумеется.
В пятнадцатом веке женщина все еще имела право владеть землей, составлять завещание, подавать в суд, быть как партнером, так и самостоятельным торговцем, управлять хозяйством, недвижимостью и религиозными организациями. Теоритечиски. Практически, очень редко кто позволял себе что-либо подобное. Обычай и Библия начали сильно ограничивать поведение женщины в патриархальной культуре, где экономические, политические и демографические обстоятельства столетия эту патриархальность поддерживали. Именно тогда, в поддержку патриархальных ценностей, началось противопоставление женских образов: либо достойная женщина, либо шлюха. Общество, ищущее стабильности, подразумевало, что правильным, достойным поведением для женщины является ее подчинение мужчине, сначала отцу, затем мужу.

Главным авторитетом в формировании взгляда на женщину стали библейские тексты от Павла и Петра, которые вдруг зазвучали в пятнадцатом веке очень мощно: патриархальный порядок – это божественный порядок, и женщина, позволяющая себе усомниться в его справедливости, обвинялась в оскорблении самого Бога и в грехопадении. Поскольку Бог сотворил мужчину первым, а женщину – из его ребра, то женщина, таким образом, являлась существом подчиненным своему мужчине. От женщины требовалась скромная одежда, безупречное поведение, помощь и поддержка мужчинам семьи, хозяйственность, прилежание, благотворительность, даже самопожертвование.

Суды также вдруг заняли довольно антифеминистическую позицию. Когда Джон из Эли обратился в 1422-м году в лондонский суд за разрешением для наема женщины в качестве управляющего на его плантации устриц, суд ему отказал: «не в правилах этого города, чтобы женщина занимала пост управляющего». Когда Марджери Несфилд в том же году обратилась в суд с просьбой развести ее с мужем Томасом, ссылаясь на жестокое обращение, суд ей отказал на почве того, что муж всего лишь заслуженно наказывает ее за бунтарское поведение. Этот бунт выражался в отказе женщины подчиниться приказу не выходить из дома.

Кое-какие права за женщинами, все-таки сохранили. Например, в Гастигсе в конце пятнадцатого века было объявлено, что женщина может представлять сама себя в коммерческой деятельности в отсутствие мужа. Да и подчиненное положение женщины в замужестве принесло мужчинам не только права, но и обязанности. Например, женившись, они становились автоматически ответственными за долги и налоговые недоимки жены, которые она имела до замужества, и за долги, которые она сделала во время замужества. Королевский закон также продолжал оставлять за женщинами право делать свое, независимое завещание, но общий закон систематически такие завещания аннулировал, если они оспаривались.

Выглядит так, что в пятнадцатом веке женщина была низведена в обществе до положения ребенка, которые не отвечает за свои поступки, не может настаивать на своих правах, и только подвергается наказаниям для исправления недостатков. Историки, изучающие бюрократические документы того времени, зачастую приходят к выводу, что в 15-м веке женщина стала невидимой в обществе. Что не соответствует действительности, потому что эта невидимость была чисто формальной. Да и то не всегда. В истории остались имена Мод Холбек из Лондона, которая в иске называет себя «свободной горожанкой», и Маргарет Бартон из Йорка, которая в завещании именут себя также свободной горожанкой в завещании от 1488-го года. В гильдии ремесленников Йорка тоже встречаются женские имена. Но это были, преимущественно, вдовы. Вдова Марион Кент даже заседала в управлении гильдии торговцев Йорка. Но дочери и жены не в каких списках не состояли, хотя достоверно известно, что они зачастую вполне упешно руководили дочерними предприятиями своих отцов и мужей.

Что касается идиллии о возвращающемся домой муже, который стучит в надежно запертую дверь, и ту ему открывает жена изнутри, то не стоит думать, что это было только проявлением тирании. Здесь представление о женщине, внедренное в понятия обывателя, превратилось в весьма реальную для нее угрозу, если она оказывалась на улице одна, без сопровождения мужчины. Дело в том, что в этом случае ее автоматически считали женщиной плохой репутации, и угроза быть изнасилованной становилась опасной реальность. Об этом писала Марджери Кемп в истории своей жизни, женщина, которая натерпелась достаточно страха, путешествуя по своим коммерческим делам без сопровождения. Почему? Потому, что «змей-искуситель руководит ею, когда она вдали от своего дома и своего мужа».

Именно в эту эпоху распространилась мода на аскетичные тела с маленькой грудью и подчеркнутой линией живота, которые «создавались» одеждой, и головные уборы, надежно скрывающие волосы. Уродливая мода, которая, тем не менее, делала женщину привлекательной в глазах мужчин: чем больше аскетизма, тем более святой вид. Какой контраст с пышнотелыми и златокудрыми изображениями святых и мучениц древности! Чтобы подобная святость не подвергалась сомнениям и искушениям, женщинам запретили принимать от мужчин подарки, а если мужчина делал признание в любви, женщина должна была немедленно позвать кого-то из домашних, который продолжил бы предметный разговор по данному вопросу.

Трагикомичен вопрос женской сексуальности пятнадцатого века. С одной стороны, церковь заняла позицию, что целью совокупления являются дети, а не плотские радости. С другой стороны, медицинские воззрения того времени продолжали придерживаться теории «женского семени», которое, как известно, могло выделяться только в том случае, когда женщина испытывала от секса удовольствие. Поэтому церковь предпочитала обходить этот неясный вопрос, сосредоточившись на воспевании духовных достоинств библейских матрон.

В общей сложности, пятнадцатый век стал переломным моментом в европейской женской истории. В его начале женщины пользовались огромным количеством прав и свобод. В его конце они заняли ту нишу, выбраться из которой им не удалось полностью и до наших дней.

Мне не нравится ход мыслей Голдберга потому, что из его рассудений выходит, что, стабильность – это патриахальный уклад. Причем, получается, что на практике-то женщины продолжали заниматься тем же, чем занимались и раньше, только вот вдруг отношение ко всему этому изменилось.

Рассуждения Голдберга о женском образовании я даже приводить не стала, потому что там полный нонсенс. С одной стороны, он утверждает, что женщин перестали обучать чему-либо, кроме практических навыков, морали и манер, подобающих приличной женщине. С другой стороны, пишет, что до 7 лет дети обучались дома матерями. Насколько мне известно, грамотность половым путем не передается, значит, женщин все-таки учили не только суп варить и глаза долу опускать.

Можно понять, что Голдберг приравнивает к необразованности незнание латыни. Но, позвольте, кому эта латынь была нужна? Это был язык медиков, юристов и управленческих бюрократов, на котором составлялись документы. И для чего латынь была нужна многочисленным крестьянкам, горожанкам и аристократкам, которым было никогда не заседать в бюрократических учреждениях? Ведь даже книги начали писаться на английском чуть ли не с одиннадцатого-двенадцатого века!

Впрочем, были и горожанки, и аристократки, латынь знающие, причем, первые зачастую служили секретарями при высокородных дамах, латыни не знающих, но вынужденных вести большую официальную переписку. От этих возражений женщин-историков Голдберг отмахивается со словами, что исключения только подтверждают правила.

О самом пятнадцатом веке я напишу чуть позже, и по другому источнику. Понятно, что в то время произошло что-то, заставившее сдуть пыль с библейских представлений тысячелетней давности, причем в стране, в которой они не пользовались изначально никаким авторитетом.

Отредактировано Мария Мирабелла (2009-06-22 21:36:37)

+4

76

В то время религия насаждала совершенно фантастические идеи вроде догмата “о непорочном зачатии”, церковные фанатики в внушали мысль о том, что дети могут рождаться от дьявола и т.д. Всякие критические высказывания по поводу подобных диких взглядов со стороны ученых и врачей вызывали их преследование, изгнание из родной страны и даже пытки инквизиции.

http://s57.radikal.ru/i156/0906/fa/8499a45e0a5c.jpg

Акушерство продолжало оставаться на очень низкой ступени развития. Занятие акушерством в средние века считалось низким и неприличным для врачей-мужчин. Родоразрешение продолжало оставаться в руках бабок-повитух. Только в самых тяжелых случаях патологических родов, когда роженице и плоду угрожала смерть, “бабки” призывали на помощь-хирурга, который чаще всего применял плодоразрушающую операцию.
К тому же хирурга приглашали не к каждой роженице, а преимущественно к роженице состоятельного класса. Остальные, несостоятельные, удовлетворялись помощью “бабки” и вместо действительной акушерской помощи получали от них наговоренную воду, амулет или то или иное невежественное пособие.

http://s48.radikal.ru/i122/0906/83/e9504f408e31.jpg

Не приходится удивляться, что при такой помощи, при несоблюдении элементарных требований гигиены смертность в родах и в послеродовом периоде была очень высокой. Беременные женщины жили под постоянным страхом смерти.

В Средние века считалось, что женщина из знатной семьи должна была родить как можно больше детей, а кормить их вполне могла любая другая.

http://s39.radikal.ru/i086/0906/a4/bd823a4ee9d1.jpg

Этот подход привел к тому, что почти все более-менее состоятельные люди стали отправлять детей к кормилице.
В Европе до XIII века, пока постулат о наличии души у ребенка не стал всеобщим, с новорожденными особенно не церемонились.
Малыши, попадающие к кормилицам, как правило, страдали от эмоционального одиночества, а также инфекций, поскольку кормилица часто кормила нескольких детей и сама обычно страдала от болей в травмированной груди.

Кесарево сечение было сопряжено с огромным риском, практически все женщины умирали от кровотечений или септических осложнений, основная задача врачей заключалась в спасении младенца, а не матери.

Об обезболивании родов люди начали задумываться очень давно. Так, в средние века для облегчения страданий роженицы использовали отвар маковых головок и алкоголь.  Нередко в качестве «лечебного» средства применяли магию. %-)

В средние века, когда в Европе уменьшилось население в результате многочисленных войн и эпидемий, прерывание беременности приравнивалось к убийству.
Англичане с 13 века запрещали аборты под страхом смертной казни, а во Франции предполагалось повешение.

+6

77

Еще одна иллюстрация.
Бартоломео Англикус.  "Семья и слуги". XVc.

Отредактировано Marion (2009-06-29 14:57:14)

+4

78

Истории о непослушных женах.
Линн Мартин пишет:

Начиная, как минимум, с позднего средневековья, женщина в патриархальном обществе считалась существом морально, так сказать, неустойчивым, склонным к соблазнам и неповиновению.

В литературе пятнадцатого столетия образ непослушной женщины плотно связан с употреблением женщиной алкоголя и вызывающим поведением в тавернах и пивных. Обычно это было описанием женской компании, собравшейся посплетничать в таверне (вопреки приказу мужей сидеть дома), и хорошенько выпить. Чем больше выпивалось, тем непристойнее вели себя женщины.

Самая первая и самая забавная поэма называется «Три парижанки» (”The Three Women of Paris”), и написана она в четырнадцатом веке – около 1320-го года Брассенелем де Ковином. Мужняя жена Марго со своей племянницей Марион хотят «собразить на троих» в какой-нибудь таверне, и встречаются со своей знакомой, парикмахером, мадам Тифань, которая заявляет, что :

I know a wine so rare,
It’s like no other grown before,
Who drinks it, it will soon restore;
A brilliant, effervescent wine,
Bold, fresh, smooth on the tongue and fine
And pleasant going down and mellow

Мадам утверждает, что знает таверну, где хозяин напоит их в кредит, и кумушки отправляются пьянствовать. Марго осталась вином недовольна, и заказала себе гренаш. Гренаш пошел, даже слишком хорошо! Дамы заказали еще, и им принесли сразу по фляге на каждую... Так они пили до самой ночи, а поскольку просто так пить скучно, то заказаны были и изысканные на их вкус блюда: жареный гусь, сдобренный чесноком, и пирожки, и вафли.

Сначала Марго поучала племянницу, как надо пить, чтобы наслаждаться вкусом выпивки, но очень скоро пошла вразнос, достигнув стадии, где чем больше, тем лучше! Допились, в общем, до того, что, выйдя из таверны, решили потанцевать. А поскольку одежду им хотелось сохранить чистой и свежей, да и в жар дам кидало от выпитого и съеденного, то решили они «мудро» раздеться догола. Так они танцевали, сплетничая о своих жиголо, пока не обнаружили, что кто-то украл их одежду.

Дамы этого, впрочем, даже не заметили, потому что «погасли», где были. Утром горожане, увидев на улице три обнаженные тушки, решили, что бедняжек убили, и быстренько их похоронили. Троица очнулась следующим вечером, не поняв в диком похмелье, где они находятся, и выбрались из гробницы, направившись прямиком в кабак. И снова отрубились на том же самом месте. Утром горожане, пораженные ужасом при виде похороненных вчера покойниц, лежащих снова на улице, начали говорить о кознях дьявола, но мадам, кстати очнувшись, завопила: «Ну что, продолжим?». И Марго с Марион радостно откликнулись: «Еще по одной, еще по одной!» (Хммм... Я точно читала эту историю полностью, и помню, что дамы на улице не только танцами занимались)

Песенка пятнадцатого века из Болоньи рассказывает о двух подружках, которые серьезно рассуждают о пользе вина, которое согревает голову. В таверне они выпивают астрономическое количество спиртного, после чего одна их подружек пристраивается пописать под дерево, но, поскольку количество на выходе было пропорционально количеству на входе, другая замечает ей:

”For God’s sake, plug that hole!
You could drown in your own lake!”

Потом подружки отправились купаться в общественную купальню, опять же, в голом виде. На следующий день они не пошли на работу, а отправились на фестиваль, где продолжали пить и объедаться, сердечно желая, чтобы им никогда больше не пришлось бы снова работать.

А вот две английские шуточные песенки, одна датируется концом пятнадцатого, а другая – началом шестнадцатого века.

Подружки Элинор, Джоан, Марджери, Маргарет, Элис и Сесили (имена в первой версии) часто собирались в таверне выпить, поесть и посплетничать. Поскольку делать это приходилось им тайком от мужей, проскальзывали они на свои вечеринки тайком. Легкие вина дам не устраивали, и решили они идти туда, где подают мускатель. В отличие от своих легкомысленных французских и итальянских сестер, хозяйственные англичанки приносили лакомства с собой:

«And each of them will somewhat bring,
goose, pig or capon’s wing,
pasties of pigeons or some other thing”

Одна из женщин жалуется, что муж ее нещадно лупит: «like the Devil of hell, and the more I cry, the less mercy”. Элис сердцах желает от души такому мужу сдохнуть поскорее, добавляя, что лично она не боится ни одного мужчины на свете. Маргарет подхватывает:

”I know no man that is alive,
That gives me two strikes, but he gets five!
I am not afeard, though I have no beard!”

Излив друг другу души, напившись и наевшись, женщины расходятся по домам, объясняя там мужьям, что вернулись из церкви. Но мужья что-то начинают подозревать, потому что супруги отправляются прямиком спать, а не принимаются за работу...

Джон Скелтон (1460 – 1529) написал историю из жизни, под названием ”The Tunnyng of Elinor Rummyng”, о реально существующей во времена генриха Восьмого хозяйке пивной, которая варила крепкий эль, добавляя туда куриный помет. В дни, когда Элинор варила свое зелье, пивная была полна, женщины приходили толпами. И начинается оргия:

«Some wenches come vnlased,
Some huswyues come vnbrased,
Wyth theyr naked pappes,
That flyppes and flappes ;

It wygges and it wagges,
Lyke tawny saffron bagges ;

A sorte of foule drabbes
All scuruy with scabbes :
Some be flybytten,
Some skewed as a kytten ;

Some wyth a sho clout
Bynde theyr heddes about ;

Some haue no herelace,
Theyr lockes about theyr face,
Theyr tresses vntrust,
All full of vnlust .»

увеличить

увеличить

+3

79

Высокоморальный Ричард 3й.
Поскольку пятнадцатый век, особенно его конец, стали поворотным моментом в женской истории Англии, и часто причиной этому называется правление Ричарда Третьего, мне хочется привести рассуждения Дэвида Сантиса (David Santiuste, историк и проподаватель университета St. Andrew’s, Шотландия) об одном интересном документе времен Ричарда Третьего, о Proclamation for the Reform of Morals, и тех последствиях, к которым привело издание этой прокламации.

Изначально направленный против лидеров знаменитого Бэкингемского бунта, манифест был написан в октябре 1483 года, и клеймил бунтарей на основе их аморального поведения. С одной стороны, Ричард считал делом чести искоренять грех повсюду и везде, это было частью его официальной политики. С другой стороны, за этой политикой могли стоять глубоко личные аспекты. Флуд вокруг исторических личностей мой собственный, и академической ценности не имеет.

Учитывая то, путем каких интриг Ричарду удалось себя короновать, и какая непонятка до сих пор окружает историю его женитьбы, не говоря о предполагаемом убийстве племянников (в чем он был, как недавно подтвердилось, неповинен), политической необходимостью для него была какая-то четкая и простая идея, которая могла дать ему сторонников, и оправдать его честолюбие. Такой идеей стала концепция греха. Ричард вообще много говорил о грехе, и резко критиковал мораль Эдуарда Четвертого и его придворных, хотя в делах бел безупречно предан королю. Что говорит о его дальновидности: все дети Эдуарда были объявлены незаконными претендентами на престол, потому что брак Эдуарда с королевой Елизаветой был признан недействительным (он был заключен тайно, с минимумом свидетелей).

Эдуард Четвертый вообще не был известен своей верностью, любовниц у него была масса, и самой скандально знаменитой из них была Джейн (Элизабет) Шор, которую тогда называли «самой веселой шлюхой королевства». Оффтопом не могу не сказать, что когда Джейн, позже, уже при Ричарде Третьем, попала в суд за свое скандальное поведение, судья влюбился в нее насмерть, и сделал ей предложение руки и сердца честь по чести. Для осуществления брака, Джейн сначала надо было освободить из тюрьмы. Король Ричард женщину освободил на поруки ее отцу, но написал канцлеру, что судью нужно от такого брака отговорить. Судья, Томас Лином, тем не менее на Джейн женился, и у них была одна дочь. Судья потерял место за ослушание, конечно, но быстро сделал карьеру, когда король Генрих сменил короля Ричарда.

Возвращаясь к прокламации Ричарда о морали. Если кто-то полагает, что король издавал указы просто так, то это неправильно. Указы короля должны были убеждать подданных, а не только приказывать. А для того, чтобы людей убедить, нужно, чтобы слова указа упали на подготовленную уже общественным мнением почву.

При Эдуарде Четвертом произошли изменения вообще в написании самих прокламаций. Если раньше официальным языком была латынь, то Эдуард ввел английский контекст. Если раньше каждый шериф мог толковать дворцовую латынь в меру скоего понимания и собственных интересов, то теперь прокламации писались сочным, эмоциональным английским языком, который понимали все. Как утверждают, полушутя, историки, в этом-то и кроется успех пропаганды йоркистов. Злые языки говорили, что когда у ланкастерцев была возможность захватить Лондон, они этого не сделали, замешкавшись с составлением латинскоязычных указов.

Ричард Третий продолжил оказавшуюся столь успешной практику, поэтому его прокламация реформы морали тоже была написана так, что ее мог понять любой подданый. Он пишет, что издает указ «...имея полную уверенность и доверие в том, что все притеснители и мучители его подданных, ужасные прелюбодеи и непристойные негодяи, вызывающее величайшее отвращение и негодование Бога, должны быть направлены на путь добродетели и правды». Далее следует лист «притеснителей и мучителей», который возглавляет, опережая даже Бэкингема, Томас Маркис, сын королевы Елизаветы от ее первого брака. Семья Елизаветы, Вудвиллы, были невероятно влиятельны при Эдуарде, и Ричард постарался физически уничтожить тех Вудвиллов, которых мог достать, то сэр Томас бежал, бежал к врагу Ричарда, Генриху Тюдору, и был вне пределов досягаемости.

В чем же обвиняет сэра Тома Ричард? Вовсе не в политических преступлениях, а в том, что этот «предатель», «не боящийся Бога даже ради спасения своей души, многих девиц, вдов и жен бесчестно и бесстыдно растерзал, обесчестил и обманул, и содержал бесстыдную и разгульную женщину, по имени Шор, как свою сожительницу». Да-да, веселая Джейн имела в дружках не только короля Эдварда. Далее следуют и другие враги короля Ричарда, список которых потом пополнялся в каком-то количестве в течение последующих двух лет.

Заканчивается прокламация призывом поднять мораль и проклясть грех во имя спокойствия и безопасности простых подданых королевства. Чисто политический жест, но там, среди «простых подданных», которых политические интриги интересовали постольку, поскольку затрагивали их собственное бытие, указ был воспринят именно как призыв к строгости морали со всеми последствиями. Винты машины моральной толерантности начали потихоньку закручиваться.

Насколько обвинения двора короля Эдуарда Четвертого в том, что при их режиме ни одна леди или служанка, жена, девица или вдова, не могли чувствовать себя защищенными от сексуальных поползновений, были обоснованы? Если верить современнику-итальянцу Доминику Манчини, основания были. Он ужасается поведению короля, который жил от одной связи до другой, а то имел несколько сразу, женясь и «разжениваясь». Манчини уточняет, что хотя среди любовниц короля были женщины и низкого, и высокого рода, ни одна из них не была, собственно, принуждена к связи. Принуждение начиналось позже, когда король сталкивал надоевшую любовницу кому-то из придворных, чего многие женщины не хотели.

Надо сказать, что Ричард не мог быть по-настоящему шокирован свободой нравов при дворе короля Эдварда. Все королевские дворы того времени жили более или менее по одному образцу сексуальной свободы. Было вполне обычным делом, что придворные содержали проституток, да и к сексу с придворными дамами относились без порицания. Придворные ритуалы вообще были наэлектризованы сексуальностью, мужчины и женщины в придворной жизни не держались вдали друг от друга, флирт был открытым. Возможно, часть придворных связей была парасексуальной, особенно со стороны молодых женщин, но не были редкостью и обычные адьюльтеры. Взять ту же Елизавету Ланкастерскую, которая была обручена с лордом Пембруком, но, прибыв ко двору жениха, влюбилась в его коннетабля Холланда, забеременела от него, и вышла замуж не за Пембрука, а за Холланда. Эта связь закончилась респектабельным браком, но большинство адьюльтеров вовсе не приводили к разводам и новым бракам.

Помимо чисто политических причин, Ричард мог стать одержимым понятием греха по двум причинам, как минимум. Во-первых, его собственная сексуальная жизнь, во-вторых, популярное в средние века мнение, что чрезмерное увлечение женщинами и сексом приводит к «оженоподобливанию» мужчин, нанося непоправимый вред их здоровью и приводя к утрате воинской доблести ( см. Erec and Enide Кретьена де Троя, где Эрик верен, конечно, своей жене, но за радостями супружеской жизни совсем теряет интерес к турнирам и битвам). Манчини пишет, что Ричард был абсолютно уверен в том, что смерть короля Эдварда была прямым последствием его разгульного образа жизни.

Уже в первые месяцы правления Ричарда, в Лондоне произошли массовые нападения на проституток, «чтобы выжечь гнездо вонючего и ужасного греха разврата». Можно с достаточной уверенностью сказать, что эти преследования проституток не происходили по прямому приказу Ричарда, ему просто было не до того. К тому же, весь пятнадцатый век в Англии отмечен волнами попыток искоренить грех и укрепить мораль как в Лондоне, так и в других городах. Например, в 1474 году мэр Лондона обосновывал арест Джона Дени за развратное поведение с таким вот красноречием: «как вороны и стервятники инстинктом своей натуры притягиваются к местам, где лежат трупы, так развратника тянут к себе дома разврата с их мерзостью греха, сопутствующего убийствам, грабежам, уголовным преступлениям, сутяжничеству и другим дурным деяниям, что противны здоровью, миру и порядку в королевстве».

В наше время много говорится о двойной морали патриархального общества вообще и средневекового общества в частности, но историки Шэннон МакШаффи и Стефани Тарбин отрицают существование этого двойного стандарта, основываясь на документах, подтверждающих позицию Ричарда, что человек, имеющий власть, должен обладать ясными понятиями о морали и хорошим самоконтролем. В Ковентри, например, в 1492 году был издан указ, что любой горожанин, уличенный в блуде, адьюльтере и ростовщичестве должен быть немедленно изгнан с занимаемого поста и объявлен персоной нон-гранта в приличном обществе.

Поэтому обвинения Ричарда Третьего в том, что он повинен в ухудшении социального положения женщины в обществе, не вполне справедливы. Скорее выглядит так, что понятия о морали и аморальности у Ричарда совпали с теми, которые уже сформировались к тому времени в обществе. И дело было вовсе не в женщинах, а именно в мужчинах. Из архива Паттонов известен донос пятнадцатого века о том, что Вильгельм Паттон имел привычку наезжать к своей замужней любовнице в Лондон, да еще и ставить вооруженного стража у дверей, чтобы им не помешали. Несомненно, что и сэра Томаса Ричард в своей Прокламации не оговорил. Не вызывает также сомнений, что благородные лорды рассматривали города, как поле охоты на женщин, и что горожане-мужчины были сыты этим по горло.

+4

80

Любовь и брак.
1936 году Клайв Льюис (тот самый, который написал «Хроники Нарнии», но и очень много чего еще) утверждал в своей книге «Аллегория Любви», что искусство французских трубадуров в середине Средних веков, по сути, воспевало любовь, которая ничего общего с замужеством не имела – идеализируя, по сути, адьюлтер. Он пишет далее, что брак в аристократической среде не имел ничего общего с чувствами, но являлся союзом интересов семей, да и сама идея церкви о браке не подразумевала соединения двух любящих сердец.

К его мнению присоединяется и академик Жорж Дюби, специалист по средним векам:

«Брак не имел ничего общего с любовью, и толерантность к «глупостям» вокруг брака отсутствовала. Все союзы были союзами по выгоде, и, что хуже всего, это понятие выгоды постоянно менялось. Когда союз не отвечал более интересам супруга, от леди избавлялись немедленно. Разводы были обычным делом. Леди, которая была для вассалов объектом восхищения, для мужа зачастую была только частью приобретенной собственности. В своем доме хозяином был он. Поэтому брак, вместо того, чтобы быть выражением любви, стал мрачным фоном жизни, на котором особенно заметен был контраст нового вида любви, с ее нежностью и деликатностью. Типично для Средних веков: любая идеализация сексуальной любви в обществе, где брак носил чисто утилитарный характер, была призывом к адьюлтеру.

Другим фактором с средневековой теории замужества была теория удобного современного варварства: сексология церкви. Типичный англиченин девятнадцатого столетия точно так же тяготел к романтической любви, считая, что она может быть адом или раем в зависимости от того, направлена она к браку или нет. Но согласно средневековым взглядам, страсть сама по себе была грехом, и не переставала быть грехом потому, что была направлена на партнера по браку.»

Конан МакКарти, литературовед и историк, с этими взглядами о несовместимости любви и брака в Средние века не согласен.

С его точки зрения, два момента говорят против такого утверждения.
Во-первых, именно церковь делала возможным соединение двоих любящих людей, идущих против интересов семейно-родовой политики. Церковь абсолютно не интересовало ничего, кроме свободной воли вступающих в брак, которую они должны были изъявить вслух. Тем более церковь не интересовало, какой именно вид любви связывает данную пару. Когда Маргарет Пастон, отпрыск более чем влиятельного семейства, сбежала из дома со своим бейлифом, их обвенчали без вопросов. И эта защита законного брака охраняла Маргарет от общественного порицания, а ее мужа - от мести ее родственников. Его даже не уволили с работы, хотя, наверное, очень хотели. Письма Маргарет и Роберта, которому приходилось часто быть в разъездах, говорят сами за себя: это была самая настоящая любовь.

Вторым аргументом против того, что средневековые браки заключались не для любви, и что для церкви любовь как чувство уже было грехом, легко опровергается текстом венчальной церемонии во Франции тринадцатого века, имеющим в основе изречения св. Павла:

”Amare etiam debet vir uxorem Eph. v. [25]: Diligibe uxores vestras sicut Christus dilexit ecclesiam, et tradidit semetipsum pro ea. Et potest attendi hec similitudo in duobus. Primo in hoc ut zelet pro salute uxoris. Christus etiam pro salute ecclesie mortuus est. Secundo in hoc quod si adulterat et post peniteat a viro misericorditer re cipiatur. Osee iii. [i]: Diligite mulierem dilectam ab amico et adulteriom, sicut diligit dominus filios Israel, et ipsi respiciunt ad deos alienos. Item Eph. v [28]: Viri debent diligere uxores suas ut corpora sua. Ibidem: Qui suam uxorem diligit, seipsum diligit. Item in eodem [v. 33]: unusquisque uxorem suam sicut seipsum diligat.”

Здесь призывается любить жену, как Христос любил церковь, и отдавать себя ей полностью. Далее идут аналогии о том, что муж должен быть готов пожертвовать ради жены, как Христос пожертвовал собой ради церкви, и что если жена окажется виноватой в адьюлтере, отнестись к ней надо все равно милосердно, как Господь милосердно смотрел на детей Израилевых, которые поклонялись чужим божествам.

С моей точки зрения, придраться при желании здесь можно только к тому, что аналогичного обращения не было сделано к жене на случай адьюлтера мужа.

Вопреки непонятно откуда взявшемуся мнению, средневековая церковь активно поддерживала идею любви между супругами, до самого конца Средних веков. Проповедник-доминиканец Жерар де Майли писал о том, что муж и жена должны разделять любовь, глубоко укоренившуюся в их сердцах (intime vel interna cordium dilectione), Гуго Сен-Викторский, теолог двенадцатого века, подчеркивал, что любовь (dilectio) между супругами лежит в основе супружеского таинства, которое является любовью душ. Собственно, и сам св. Августин считал, что суть брака – в личных и интимных отношениях между супругами. Фома Аквинский писал о дружбе, которая должна объединять супругов в браке.

Если перейти от теологии к юриспруденции, то средневековые кодексы (как Грацианский Кодекс), опирающиеся на римское право, используют термин «супружеская привязанность» (maritalis affectio), как уважение, внимание одного супруга к другому. Этот термин, кстати, очень часто употреблялся в случаях, когда одного из супругов (мужа, обычно) приходилось возвращать, так сказать, к нормальным отношениям с женой, когда он начинал вести себя по отношению к ней мерзко. Папа в письме от 1354 года к епископу Винчестерскому инструктирует его заставить Джона, графа Варренского, относиться к его супруге, Жанне де Бар, с супружеской привязанностью.

Жанна вышла замуж за Джона по специальному разрешению, потому что к браку имелось какое-то препятствие (обычно родство, даже очень-очень далекое, а иногда и самой паре неизвестное до обручения). Но после нескольких лет замужества Джону вдруг показалось, что это специальное разрешение было дано слишком легкомысленно, и он решил на этом основании с Жанной развестись. Причем, не в первый раз: в первый раз он хотел развода с ней, когда она была всего 15 лет от роду (ее выдали «замуж» в 10 лет, хотя муж открыто жил со своей любовницей Мод Нерфорд). Развода ему не дали, в связи с чем он, очевидно, заметил, что жена его превратилась из ребенка в девушку, и супруги поладили. В 1340-м году Джон опять пошел на сторону, и его новая подруга, Изабелла Холланд, очень хотела, чтобы он развелся. Пока Джон развлекался, Жанна тоже сложив руки не сидела, а взяла, да и уехала во Францию, где король (Жан ле Бон) в 1345-м году предложил ей регенство над графством Барр (она была внучкой Эдуарда Первого Английского и сестрой Эдварда де Бара). В 1353 году она вернулась в Англию, после чего вышеозначенное письмо от папы к епископу и было написано. Но вряд ли Жанна хотела вернуться к Джону: король Франции к тому времени был взят в плен и жил в Лондоне, и поговариют, что Жанна была его любовницей. Похоже, что в Сюррей Жанна не вернулась, потому что она умерла в Лондоне в 1361 году.
История эта чрезвычайно интересна, потому что она довольно хрестоматийна для браков аристократии. А хронология делает эту историю и вовсе потрясающей. А еще это история о разных любовях, и супружеской, и адьюлтерной.

Итак, Жанна де Бар родилась в 1295 году. В 1306 на ней женится де Варрен, у семьи которого сложились непростые отношения с королевским семейством. То есть, по чисто политическим причинам (да видел ли он свою невесту вообще?). Легально Жанне ждать до вступления во взрослый возраст еще 4 года, то есть она в глазах закона и по традициям еще ребенок. Через 5 лет Джон затевает дело о разводе, живя в это время с Мод. Жанне 15 лет. Очевидно, волокита с запросами и отказом заняла пару лет, то есть Джона вернули к 17-летней жене, и с 1311 до 1340-го года, почти 30 лет пара жила, что называется, душа в душу. Во всяком случае, в 1331 году он делает крупное пожертвование «во благо своей души и души своей графини и соправительницы» в аббатство. В 1340 году Жанне 45 лет, мужу, очевидно, граздо больше, и у него наступает «кризис среднего возраста» - он уходит к любовнице. Пятидесятилетняя Жанна в 1345 году уезжает во Францию. Через 8 лет она возвращается в Англию. Заметим, что страны как бы воюют. Муж Жанны все еще жив, и папа требует, чтобы епископ воссоединил супругов. Но Жанна любит короля Франции (который, кстати, моложе ее на 24 года), и живет в Лондоне года с 1357-го, пока король Жан не уезжает во Францию в 1360-м собирать свой выкуп. После чего Жанна вскоре умирает. Трогательно. Неудивительно, что Жанна де Бар стала героиней легенд.

увеличить

+6

81

Средневековые разводы

Христианская точка зрения на брак, базировалась по большей части на писаниях св. Августина и была довольно однозначна: брак – это связь на всю жизнь, дающая людям три блага: верность, потомков, и таинство ( интимные отношения, причем подразумевалось, что сливаются не только тела, но и души).

В конце пятнадцатого века в Англии к словам брачной церемонии вообще была официально добавлена фраза «tyll dethe vs departe», пока смерть не разлучит.
Христианская церковь, таким образом, разводов не одобряла, что было совершенно новым явлением в обществе, где разводы всегда были совершенно законными и легальными.

http://i002.radikal.ru/0907/96/0972a17e6aa9.jpg

Развод признавался самым древним законом – иудейским, затем римским, и, наконец, германским.
Поэтому церкви и понадобилось почти полторы тысячи лет, прежде чем представить развод чем-то несвойственным христианскому браку, неправильным.

В Англии времен раннего Средневековья церковные теологи признавали развод при нескольких обстоятельствах.
Муж мог разойтись с женой без угрызений совести, если жена совершила прелюбодеяние.
Женщина, собственно, могла разойтись с мужем, если он был ей неверен, но только в том случае, если это было ее первое замужество.
Также она имела право оставить мужа, если он попадал в рабство в результате какого-то уголовного действия.
Оставленный муж имел право жениться снова только через пять лет, да и то по разрешению епископа, которое выдавалось в том случае, если примирение супругув не выглядело возможным.
Могли заключить новый брак те, чьи супруги попали в плен к врагу, и чья судьба была неизвестна.
Однако, здесь было несколько регуляций по поводу срока отсутствия, и того, будет ли вернувшийся неожиданно супруг/супруга иметь легальные брачные права на свою заключившую новый брак половину.

http://s58.radikal.ru/i159/0907/89/d22b8d8e1c75.jpg

Взгляды христианской церкви на развод сильно варьировали, очевидно, вместе с условиями и прочими реалиями жизни.
Историки считают, что в шестом-седьмом веках разводы по взаимному желанию были обычным делом, в восьмом веке за разведенными не признавалось права на следующий церковный брак. В последующие столетия, когда светский закон стал потихоньку передавать все дела, связанные с браком, под эгиду церковного закона, церковь все тверже начинает отстаивать доктрину, что брак – это договор на всю жизнь, благославляемый Богом, и, на этом основании, не может быть «передуман» человеком.

http://s46.radikal.ru/i113/0907/5b/39984195afc3.jpg

В середине и конце Средних веков развод существовал в двух формах.
Когда брак изначально был неправомерен, как в случае, если у одного из супругов где-то существовала уже половина, и это было скрыто.
Если пара попадала под один пункт из длиннейшего листа препятствий к браку: генетическое родство или даже родственые связи через браки родственников (самая популярная причина), импотенция супруга, принуждение к браку  запугиванием, несовершеннолетие, имеющийся в наличии официальный обет безбрачия, ситуация, когда один из супругов не состоит в христианской вере.
Все эти препятствия сосредоточены на периоде ДО вступления в брак, делая этот брак ненастоящим.
Эти разводы признавались по принципу «a vinculo», и расставшиеся супруги считались как бы и не всупавшими никогда в брак.

http://i032.radikal.ru/0907/4b/83dd92db55e3.jpg

Английский брачный закон был уникален тем, что он рассматривал в числе поводов для развода также и события, которы произошли уже ПОСЛЕ брака.
Интересным явлением в средневековой Англии было то, что часть бракоразводных дел никогда и не попадала в церковные суды, а решалась чисто юридически.
Даже такие видные персоны, как Эдмунд, граф Корнуэльский, и его жена, Маргарет, договорились в 1294-м году о том, что Маргарет получит финансовую компенсацию, и не будет обращаться в церковный суд с требованием восстановить себя в супружеских правах.
Излишне говорить, что такие «саморазводы» церковь осуждала, но на практике они были довольно обыденным делом.

http://s45.radikal.ru/i109/0907/55/59d2b33caee3.jpg

Очень интересен момент о последующих замужествах вдов.
Собственно, то, что вдова не должна выходить замуж в течение года после смерти супруга, было обозначено еще в начале одиннадцатого столетия законами короля Кнута. Через год вдовства женщина была совершенно свободна делать все, что ей заблагорассудится.
Хозяйственные норманны существенно ограничили свободу вдов. Они радостно давали вдовам право выходить вновь замуж, но только по лицензии своего сеньора или короля. Понятно, что такие лицензии выдавались не бесплатно.

http://s51.radikal.ru/i134/0907/6d/99fb4f50b6b4.jpg

Зачастую над имуществом вдовы назначали опекуна, и это совсем не было жестом недоверия к экономическим способностям женщин управлять своим хозяйством.
Причина была в суровых реалиях средневековой жизни.
Например, в 1363 году папа обращается с письмом к епископу Линкольнскому, чтобы тот назначил опекуна над имуществом вдовы Маргарет де Бослингторп, сосед которой, рыцарь Роджер Ханстреди, разорял ее земли, разрушал недвижимость и всячески запугивал, ссылаясь на то, что между ними имелся брачный контракт, который она отказалась соблюдать. Договор, кстати, имелся, потому что опекун был назначен, и буйному соседу стали выдавать ежегодно некую сумму с доходов вдовы.
(по материалам книги«Брак в средневековой Англии» Конана МакКартера)
http://mirrinminttu.diary.ru/?tag=1058799

Отредактировано иннета (2009-07-12 15:01:10)

+9

82

Здесь я немного напишу о разводах в Средние века, ориентируясь на книгу «Брак в средневековой Англии» Конана МакКартера. Здесь, в основном, речь идет о законах церковных, которые в Англии не всегда совпадали с законами светскими, которых, в свою очередь, было некоторое количество.
Христианская точка зрения на брак, базирующаяся по большей части на писаниях св. Августина, была довольно однозначна: брак – это связь на всю жизнь, дающая людям три блага, как то верность, потомков, и таинство (читай интимные отношения, причем подразумевалось, что сливаются не только тела, но и души). В конце пятнадцатого века в Англии к словам брачной церемонии вообще была официально добавлена фраза «tyll dethe vs departe», пока смерть не разлучит. Христианская церковь, таким образом, разводов не одобряла, что было совершенно новым явлением в обществе, где разводы всегда были совершенно законными и легальными.

Развод признавался самым древним законом – иудейским, затем римским, и, наконец, германским. Поэтому церкви и понадобилось почти полторы тысячи лет, прежде чем представить развод чем-то несвойственным христианскому браку, неправильным.

В Англии времен раннего Средневековья церковные теологи признавали развод при нескольких обстоятельствах.
Муж мог разойтись с женой без угрызений совести, если жена совершила прелюбодеяние.
Женщина, собственно, могла разойтись с мужем, если он был ей неверен, но только в том случае, если это было ее первое замужество. Также она имела право оставить мужа, если он попадал в рабство в результате какого-то уголовного действия. Оставленный муж имел право жениться снова только через пять лет, да и то по разрешению епископа, которое выдавалось в том случае, если примирение супругув не выглядело возможным.
Могли заключить новый брак те, чьи супруги попали в плен к врагу, и чья судьба была неизвестна. Здесь было несколько регуляций по поводу срока отсутствия, и того, будет ли вернувшийся неожиданно супруг/супруга иметь легальные брачные права на свою заключившую новый брак половину.

Вообще взгляды христианской церкви на развод сильно варьировали, очевидно, вместе с условиями и прочими реалиями жизни. Историки считают, что в шестом-седьмом веках разводы по взаимному желанию были обычным делом, в восьмом веке за разведенными не признавалось права на следующий церковный брак, и в последующие столетия, когда светский закон стал потихоньку передавать все дела, связанные с браком, под эгиду церковного закона, церковь все тверже начинает отстаивать доктрину, что брак – это договор на всю жизнь, благославляемый Богом, и, на этом основании, не может быть «передуман» человеком. (От себя: возможно, церковные суды просто не хотели заниматься выслушиванием нудных жалоб супругов друг на друга?)

В середине и конце Средних веков развод существовал в двух формах. Во-первых, в случае, когда брак изначально был неправомерен, как в случае, если у одного из супругов где-то существовала уже половина, и это было скрыто. Во-вторых, если пара попадала под один пункт из длиннейшего листа препятствий к браку: генетическое родство или даже родственые связи через браки родственников (самая популярная причина), импотенция супруга, принуждение к браку силой или запугиванием, несовершеннолетие, имеющийся в наличии официальный обет безбрачия, ситуация, когда один из супругов не состоит в христианской вере. Собственно, все эти препятствия сосредоточены на периоде до вступления в брак, они как бы делают этот брак ненастоящим. Эти разводы признавались по принципу «a vinculo», и расставшиеся супруги считались как бы и не всупавшими никогда в брак.

Английский брачный закон был уникален тем, что он рассматривал в числе поводов для развода также и события, которы произошли уже после брака. Например, жестокое обращение было поводом для развода «a mensa et thoro», который давался обижаемой стороне. Собственно, аналог современного «разъезда», когда супруги и числятся супругами, но не живут вместе и не имеют общего хозяйства.

Интересным явлением в средневековой Англии было то, что часть бракоразводных дел никогда и не попадала в церковные суды, а решалась чисто юридически. Даже такие видные персоны, как Эдмунд, граф Корнуэльский, и его жена, Маргарет, договорились в 1294-м году о том, что Маргарет получит финансовую компенсацию, и не будет обращаться в церковный суд с требованием восстановить себя в супружеских правах. Излишне говорить, что такие «саморазводы» церковь осуждала, но на практике они были самым обыденным делом, о котором церковь могла узнать только в случае, если кто-то внезапно обращался в церковный суд, и выяснялось, что брак этот изначально был заключен с человеком, разведенным через договор, а не решением церковного суда.

Очень интересен момент о последующих замужествах вдов. Собственно, то, что вдова не должна выходить замуж в течение года после смерти супруга, было обозначено еще в начале одиннадцатого столетия законами короля Кнута. Через год вдовства женщина была совершенно свободна делать все, что ей заблагорассудится. Хозяйственные норманны существенно ограничили свободу вдов. Они радостно давали вдовам право выходить вновь замуж, но только по лицензии своего сеньора или короля. Понятно, что такие лицензии выдавались не бесплатно. Правда, за правом вдовы не выходить замуж тоже присматривали, о чем я уже писала. Вцелом, если король давал добро какому-то подданному жениться на вдове, желающей вступить в новый брак, и находящейся в его вассальном подданстве, сохранить свою свободу она могла только откупившись.

Зачастую над имуществом вдовы назначали опекуна, и это не было жестом недоверия к экономическим способностям женщин управлять своим хозяйством. Причина была в суровых реалиях средневековой жизни. Например, в 1363 году папа обращается с письмом к епископу Линкольнскому, чтобы тот назначил опекуна над имуществом вдовы Маргарет де Бослингторп, сосед которой, рыцарь Роджер Ханстреди, разорял ее земли, разрушал недвижимость и всячески запугивал, ссылаясь на то, что между ними имелся брачный контракт, который она отказалась соблюдать. Договор, кстати, имелся, потому что опекун был назначен, и соседу стали выдавать ежегодно некую сумму с доходов вдовы.

Кстати, вопрос с вдовами в средневековой Англии вовсе не был праздным. Историк Ровена Арчер подсчитала, что в пятнадцатом веке из 495 титулованных владельцев поместий 375 были вдовами. Причем только 46% вдов решали попытать счастья во втором браке. Из молодых вдов вторично выходили замуж более 50%. Общая тенденция была такой, что вдова либо выходила замуж в течение первых двух лет вдовства, либо не выходила вообще.

увеличить

+2

83

И женщина совсем в другой ипостаси. Вносит посильный вклад в дело обороны замка  ;)

увеличить

+5

84

Внимание. Показ мод.
Неизвестный модельер представляет женские наряды прошлого.
1. Времена Генриха II.
2. Ричарда.
3. Иоанна Безземельного.
+ времена Вильгельма I.
источник: http://womenshistory.about.com/library/ … e_001a.htm
Injoy

увеличить

увеличить

увеличить

увеличить

Отредактировано Marion (2009-07-29 14:10:50)

+6

85

Уличив жену в прелюбодеянии, муж добивается помещения ее в монастырь, а сам освобождается от супружеских уз. :canthearyou:
Миниатюра из рукописи Декрета Грациана. XII в.
Библиотека Дижона

http://s19.radikal.ru/i192/0907/82/22a8f14e8eb3.jpg

Процедура бракосочетания в отсутствие священника.
Миниатюра из рукописи XIVв.
Библиотека Дижона

http://i053.radikal.ru/0907/74/38a972eb4fe5.jpg

Объявление епископом брака недействительным (из-за родства супругов?).
Миниатюра XIII в. из рукописи Дигест.
Библиотека Св. Женевьевы в Париже

http://i074.radikal.ru/0907/c5/cd00ae28a8ec.jpg
http://monsalvat.globalfolio.net/rus/ma … /index.php

Отредактировано иннета (2009-09-22 02:05:27)

+8

86

Marion написал(а):

И женщина совсем в другой ипостаси

Из той же оперы.

Город Beauvais был атакован герцогом бургундским. В городе не было королевскго гарнизона, но все его жители, в том числе женщины, встали на стены. Одной из женщин была Жанна Fourquet, также известная, как Hatchet. Все атаки бургундцев были отбиты.

увеличить

Отредактировано Marion (2009-08-04 12:26:28)

+4

87

Чуток иллюстраций средневековочных по теме.

http://s44.radikal.ru/i104/0908/41/355cd4b8750f.jpg

http://s61.radikal.ru/i172/0908/e5/87641e96910a.jpg

http://s44.radikal.ru/i103/0908/e4/245d831d4629.jpg

http://i036.radikal.ru/0908/14/d66d2ea79610.jpg

http://i072.radikal.ru/0908/42/d4d994f79f23.jpg

http://s39.radikal.ru/i084/0908/3a/88fcd4f7c9e8.jpg

А здесь...С того времени ничего не изменилось. Шоппинг в присутствие мужа терят свою прелесть. ;)

http://s56.radikal.ru/i152/0908/15/4f3c6533f079.jpg

+5

88

Известно, какие страсти порой разгораются даже в современных семьях вокруг выбора имени для новорожденного, какое значение придают этому выбору сами родители и их близкие, иногда с участием более дальних родственников, друзей, знакомых и даже соседей. Мотивы могут быть самыми разными.
Одни выбирают имена «как у всех», другие -- напротив -- «не как у всех».
Эти отдают предпочтение «красивым», «благозвучным» именам, те -- именам «в память» или «в честь» кого-то или чего-то.
Некоторые различают даже «счастливые» и «несчастливые» имена. Существует, наконец, и просто «мода» на определенные имена.

http://i069.radikal.ru/0908/4d/f0e24c0178f6.gif

Еще большее значение придавали имянаречению детей в Средние века. Имени, выполнявшему тогда сразу несколько функций, отводилась важная роль.
Имя, по средневековым представлениям, -- это прежде всего знак судьбы ребенка.
Средневековое имя -- еще и важный социальный знак, определявший статус человека. Пока не было фамилий, оно в какой-то мере брало на себя выполнение их функций, отмечая принадлежность имяносителя к определенному этносу, социальному слою, роду и семье.

http://i014.radikal.ru/0908/a6/d09d0f18a81c.jpg

В раннем средневековом обществе, имя собственное представляет собой своеобразный «паспорт» индивида, содержащий в себе информацию о его происхождении, предназначении и внутренней сущности. С именем были связаны различные верования. Имени придавались магические сила и свойства. Верили в возможность через него влиять на судьбу и даже саму жизнь ребенка.

http://i014.radikal.ru/0908/bc/4223e0ae11d8.jpghttp://s53.radikal.ru/i140/0908/db/210c10cc7b63.jpg

Понимание и отношение к имени не было одинаковым на протяжении всего Средневековья.
Переосмысление взглядов происходит на рубеже XI--XII веков в работах Ансельма Кентерберийского. Для него, а также для Петра Гелийского, «называть -- это значит классифицировать»  Имя -- по их мнению -- всего лишь указывает на человека, который его носит, и обозначает семью, к которой он принадлежит.

http://s39.radikal.ru/i086/0908/5f/15e661b6092f.jpg

С конца X века в Западной Европе происходят  перемены. Укрепляющая свою власть титулованная знать стремится выделиться из массы остального средневекового населения, избирая себе все чаще и наследуя из поколения в поколение свои особые имена, которые она сначала заимствует у прославившихся многочисленными подвигами персонажей героических эпических сказаний, а несколько позже -- у известных и любимых героев рыцарских романов.
Сделавшись элитарными, эти имена становятся престижными, а значит, и популярными. Постепенно они получают массовое распространение.

http://s61.radikal.ru/i174/0908/28/cb07f5623a1b.jpg

В числе имен, встречаются в трибутариях Фландрии XII--XIII веков, есть и такие.  появление которых иначе и объяснить трудно. Например, среди подобных женских имен удалось найти (всего лишь один раз и в одной-единственной генеалогии) имя Susia, вероятно, представляющее собой краткую форму от библейского женского имени Сусанна, в переводе с древнееврейского обозначающее «цветок лилии».
Вообще-то,  это женское имя считалось в XIII веке малопрестижным и даже «постыдным» и «позорным», ибо в этом exemplum рассказывается об одной «знатной» (domicella) и «красивой» (pulcherrima) девушке, но с «постыднейшим» именем Sussy, из-за которого она никак не могла выйти замуж, пока не поменяла его на другое, более благозвучное для ушей ее женихов - имя Rosa. Несмотря на всю символичность этой истории,остается только гадать о том, что же заставило отца девушки или кого-то еще из ее близких родственников избрать ей столь непопулярное в то время имя.   ^^

Повседневная жизнь и быт: http://militum-xristi.mybb.ru/forum10.html

+6

89

Как людей учили правильно вступать в брак

О сексе в женской жизни рассуждали все больше теоретики-мужчины, которые, к тому же, сами от сексуальной жизни были далеки по причине принадлежности к духовному сословию. На бумаге они неплохо  обосновали со всех точек зрения, как должна быть организована сексуальная жизнь доброго христианина.

http://s53.radikal.ru/i141/0908/63/606d1e8b04a9.jpg

В те годы (12-й, 13-й и даже 14-й века) церковь (во всяком случае, англонормандская) отнюдь не считала секс сам по себе грешной мерзостью.
Скорее, напротив: как же иначе, если не при помощи секса, может быть выполнен наказ Бога о том, что надо плодиться и размножаться?
Всё дело было в том, чтобы сексуальная жизнь паствы была организована правильно...(здесь,я так понимаю,речь о всех этих многочисленных запретах ) ;)

Глобальным проектом христианской церкви в Англии стал институт брака.
Где зачастую этот брак заключался вне церкви? Да где угодно, собственно. На кухне, под яблоней, в замке... Вот описание, сохранившееся из какого-то судебного дела 1372 года (!):

«он присутствовал в доме Уильяма Бартона... где и когда Джон Бейк, седельщик, сел на скамью в этом доме и позвал Марджори перед собой и сказал ей: «Марджори, хочешь ли ты быть моей женой?» И она ответила: «Я хочу, если ты хочешь».
Тогда взяв Марджори за правую руку Джон сказал: «Марджори, здесь я беру тебя своей женой на горе и на радость, хранить и беречь тебя до конца дней своих, в чем я даю клятву». И Марджори ответила ему: «Здесь я беру тебя, Джон, своим мужем, хранить и беречь тебя до конца своих дней, в чем даю здесь свою клятву».
И тогда Джон поцеловал Марджори через цветочный венок».

Самое интересное, что подобные браки вовсе не считались незаконными, хотя церковь их и осуждала и желала гласности в этих делах.

http://s03.radikal.ru/i176/0908/ab/2fb0272a3a58.jpg

Со средних веков сохранилось немалое количество сутяжных документов, касающихся наследственных процессов, причем как истцами, так и ответчиками были как лорды,так и нет , потому можно допустить желание короны внести какой-то порядок в вопрос, кто на ком и когда был женат, и кто из наследников являлся законным для каждой части имущества.

У англосаксонов вопрос был решен так, что бастарды имели совершенно равные права с детьми, рожденными в браке, и все наследники получали равную часть.
Англонорманны старались всеми силами предотвратить раздробление собственности, которое сильно сокращало размер получаемого короной налога.
Отсюда и усложнение вопроса о законности происхождения и тщательный оговор, что, как и когда уйдет из семьи вместе с дочерьми.

http://i029.radikal.ru/0909/08/70c29cc0e215.jpg

Вот к чему пришли папы к 1215 году:

1. Перед непосредственным обручение, семьи жениха и невесты должны решить между собой все финансовые вопросы. Ожидалось, что невеста должна принести с собой приданое, представляющее ее долю выделенного наследства. Взамен, она получала права на земли своего жениха.

2. После того, как финансовые вопросы были оговорены и утверждены, должна была состояться церемония обручения при свидетелях, причем у знати детей предварительно обручали практически сразу после того, как тем исполнялось 7 лет (возраст разумности), хотя обручение не могло быть признанным вступившим в силу, пока жениху не исполнялось 14 лет, а невесте 12 (законный возраст). Тогда обручение либо подтверждалось, либо расстраивалось.

3. Перед самой церемонией должно было состояться публичное оглашение, трижды, причем с интервалом в день как минимум, чтобы все, у кого имелись против объявляемого брака возражения, успели бы их заявить и предъявить доказательства своим словам. Были определенные периоды года, когда браки заключать было нельзя.

4. Перед решающим моментом, пара встречалась перед дверями церкви, где жених объявлял при свидетелях, что приданное им получено, и вручал невесте золото или серебро, а также кольцо, которое после освящения в церкви надевалось ей на палец.
Потом пара обменивалась клятвами. Очень интересно и неожиданно то, что до самого 1549 года, то есть до Реформации, невеста не клялась быть послушной своему мужу. От жены ожидалось, что она будет  послушна, но публичной клятвы в этом она не давала.

5. В церкви происходило, собственно, благословение коленнопреклоненой пары. Более того, если брачующиеся имели к данному моменту незаконнорожденных детей, само их присутствие рядом с благословляющейся на брак парой делало их законными детьми этой пары.

6. После церемонии должен был следовать свадебный пир.

7. Последней частью обряда было благословение спальни новобрачных. О том, что было потом, известно очень мало, но сохранились свидетельства, что в некоторых областях Англии (Нортхамптоншир), приданное новобрачной поступало в распоряжение мужа только после того, как он исполнял свой первый после церемонии супружеский долг. В этом случае служитель церкви исполнял роль свидетеля своего рода, что брак вступил в законную силу и без принуждения.

Если все эти процедуры кажутся на первый взгляд до комичного серьезными, то записи дел, которые были переданы в тот период в епископальные суды, комичными не выглядят: двоебрачия, инцесты, принуждения.

С инцестом не стоит широко раскрывать глаза: все браки между лицами, имеющих общих пра-пра-прародителей считались в глазах церкви инцестом.
Неудивительно, что первым генетиком стал именно монах, очевидно, церковь давным-давно отслеживала вместе с медициной, в каком поколении браки родственнико перестают выдавать в потомстве резкие мутации. Мы знаем, что в случае с благородными, особенно королей, этот закон нарушался сплошь и рядом. 
Выплаты в пользу прихода или монастыря почти всегда выкупали и разрешение на родственный брак.

http://s56.radikal.ru/i151/0908/4f/385402b860ed.jpg

О принуждениях тоже следует думать в широком смысле, они были разными.
В истории сохранился случай (Каресбрук Кастл), как один из первых де Веров держал в плену своего будущего тестя, применяя даже пытки, чтобы добиться у того разрешения на брак с его дочерью.

Церковь не соглашалась сочетать церковным браком женщину, которая состояла в сексуальной связи с одним, а потом решила, что замуж-то она хочет не за него, а за его брата.

http://s47.radikal.ru/i115/0908/c8/0595ea0187eb.jpg

(Medieval Women: A Social History of Women in England 450-1500 (Women in History) by Henrietta Leyser)
http://mirrinminttu.diary.ru/?tag=1058799

Отредактировано иннета (2009-09-03 02:11:34)

+8

90

иннета написал(а):

здесь,я так понимаю,речь о всех этих многочисленных запретах

У меня возник вопрос, а как церковь следила за соблюдением запретов? Или полагались на сознательность паствы? Жуть какая-то все эти запреты! Брр!

0


Вы здесь » SHERWOOD-таверна. Литературно-исторический форум » Быт Средневековья » Женщины, дети, семья в средние века>>