SHERWOOD-таверна. Литературно-исторический форум

Объявление

Форум Шервуд-таверна приветствует вас!


Здесь собрались люди, которые выросли на сериале "Робин из Шервуда",
которые интересуются историей средневековья, литературой и искусством,
которые не боятся задавать неожиданные вопросы и искать ответы.


Здесь вы найдете сложившееся сообщество с многолетними традициями, массу информации по сериалу "Робин из Шервуда", а также по другим фильмам робингудовской и исторической тематики, статьи и дискуссии по истории и искусству, ну и просто хорошую компанию.


Робин из Шервуда: Информация о сериале


Робин Гуд 2006


История Средних веков


Страноведение


Музыка и кино


Литература

Джордж Мартин, "Песнь Льда и Огня"


А ещё?

Остальные плюшки — после регистрации!

 

При копировании и цитировании материалов форума ссылка на источник обязательна.

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



Средневековое общество

Сообщений 1 страница 30 из 60

1

Иванов Константин Алексеевич - директор Царскосельской гимназии, историк, поэт, человек, прекрасно разбиравшийся в проблемах обучения и воспитания юношества - посвятил свой труд молодым людям и всем, кто интересуется историей средневековья. Предлагаемые вниманию читателей тексты - избранные главы из книг, неоднократно переиздававшихся в начале 20-го века, "Средневековый замок и его обитатели", "Средневековый город и его обитатели" и "Средневековая деревня и ее обитатели".
http://www.tgorod.ru/index.php?topgroup … ;groupid=7

Среди семьи

У постели нашего барона еще горит свеча в высоком канделябре, светившая целую ночь, а в узорчатые стекла окна проник первый луч восходящего солнца. Осеннее свежее утро. Резко прозвучала труба с вершины главной башни. В пустом лесу ответил ей отголосок. Привыкший вставать в эту пору барон пробудился ото сна. Когда он надел на себя белье, на ночь вешавшееся у постели, а сверх белья накинул нечто вроде мехового халата (pelice, belz), в комнату явились два прислужника и принесли лохань, металлический кувшин с водою и полотенце. Но кроме обыкновенного умыванья наш барон очень часто принимает утреннюю ванну, которая иногда вся закидывается розами или розовыми лепестками. Умывшись и причесавшись гребнем, барон встал на колени перед изображением святого, помещающимся, как вам известно, тут же, вблизи постели. Спустя некоторое время, уже окончательно одевшись с помощью прислужников, он отправляется в капеллу в сопровождении своей жены. Выслушав краткую мессу и приветствие от своего капеллана, они проходят в большую залу, где подкрепляют себя завтраком в кругу собравшихся членов семьи. Взрослые дочери только что явились: так много времени отнял у них туалет! Впрочем, особенно долго занимались этим, когда поджидали гостей. "Если бы вы могли видеть, — говорит один средневековый французский поэт, — в этом замке, как причесываются дамы и девушки. Одной затягивают волосы, другую зашнуровывают, третья спрашивает у сестры: "Сестрица, хороша ли я?" "В тебе нет недостатка, — отвечает сестрица, — а какова я?" Четвертая говорит своей девушке: "Скажите, ради Бога, хорош ли у меня сегодня цвет лица?" "Лучше, чем у кого бы то ни было на свете", — отвечает девушка. Большей частью барон в это время уже покидает замок, но сегодня он остается дома целый день. Позавтракав, он пошел вместе со старшим сыном обозревать свое обширное и сложное хозяйство: это занятие отнимет у него время до самого полудня, до обеда. Супруга барона отправилась к собравшейся у ворот замка толпе нищих и калек, чтобы раздать им обычную милостыню. Среди бедняков, посетивших сегодня замок, оказался престарелый пилигрим, возвращающийся из далекого странствования. Он одет в серое платье, на котором вышиты раковины, и обут в кожаные сапоги. За его спиной висит сума, а на боку спускается с перевязи дорожная плетеная фляжка. В правой руке у него крепкий посох. Широкополая шляпа довершает его скудный наряд. Хозяйка замка, тронутая усталым видом странника, желая вечером послушать его рассказы, наконец, предложила ему отдохнуть в замке и переночевать в нем. Исполнив дело милосердия, она отправилась в женские помещения, где прихода ее дожидались домашние работницы: тут сейчас начнут шить, вышивать прясть - одним словом, примутся за обыденные работы. Наконец, на ее руках двое маленьких детей, из которых старшему не исполнилось семи лет, а до этого срока дети находились на исключительном попечении матери. Если прибавить к этому обширное хозяйство, вы легко поверите, что у супруги нашего барона дел довольно. Хорошо еще, что у нее так много помощниц. А другим матерям, поставленным в худшие условия, такое пренебрежение мужа к маленьким детям, конечно, было в тягость. Устами средневекового французского поэта одна из матерей жалуется по этому поводу следующим образом:

    II у a jusques a sept ans
    Et plus encore trop de peris,
    Mais il n'en chaut a nos marts

(до семилетнего возраста и еще долее слишком много опасностей, но нашим мужьям до этого нет дела).

Более взрослые дочери барона отправились в свою комнату, где будут заниматься рукоделием, разговором, пением и чтением недавно попавшего в их руки рыцарского романа. Так проходит время до полудня. Звук трубы призывает к обеду. Сегодняшний обед совершенно, конечно, не похож на те званые обеды, которые от поры до времени задаются нашим бароном. Он гораздо скромнее: два мясных блюда, рыба, овощи, в заключение обеда сыр и фрукты. Питьем служат вино, пиво, мед, настойки (например, вишневка). После обеда барон отправился отдыхать; остальные члены семьи разбрелись в разные стороны: кто отправился в замковый садик играть на открытом воздухе, кто углубился в шахматную игру, к которой, по пробуждении, присоединился и барон. Одна из его дочерей читает вслух своему старшему брату недавно приобретенный рыцарский роман. Чтение было прервано на время прибывшим в замок продавцом дамских украшений. Вот он отложил в сторону свою обитую железом палку, снял со спины ящик с товарами. Скоро он был окружен обитательницами замка и продал почти все свои товары. Так как близился вечер, а небо заволокло тучами и начиналась осенняя буря, продавцу предложили переночевать в замке. Хозяйка вспомнила о пилигриме и велела позвать его в залу. Там слуги уже хлопотали около камина, стараясь развести огонь. Послушать странника собралась вся семья и наиболее близкие к ней из живущих в замке. Страннику были предложены обычные вопросы: откуда он? что пережил? каково было его странствование? Не в первый раз пришлось говорить ему перед большими господами: странники в ту пору были самыми желанными гостями в замке, так как они своими рассказами удовлетворяли религиозное чувство его обитателей и их любознательность и вносили свежую струю в их однообразную жизнь. Вот почему, не смущаясь, он начал свой рассказ, и речь его лилась непрерывно. Был он в городе Риме, откуда и возвращался к себе домой. Рим, обагренный кровью христианских мучеников, начиная с первых веков христианства был религиозным центром, куда направлялись пилигримы со всех концов Западной Европы. Толпы сменялись толпами. Бывали дни, когда собиралось до миллиона пилигримов. Кроме главной святыни Рима, базилики св. Петра, наш странник побывал и в других римских церквях. Он рассказал своим слушателям, что удостоился видеть ясли Господа в церкви св. Марии; поднимался на коленях по святой лестнице (la scala santa), на которую упали капли Христовой Крови и которая была перевезена в Рим из Иерусалима; посетил церковь св. Павла, что на трех источниках; там он видел, как бьют из земли три струи воды на том самом месте и с того самого времени, когда голова св. Апостола Павла упала с плеч под ударом палача. С каким живым интересом внимают слушатели описанию катакомб! Пред ними, как по мановению волшебного жезла, воздвигнулись эти бесконечные перекрещивающиеся коридоры с их нишами, гробницами, изображениями на стенах. Но воображение не остановилось на этом. Оно переносит слушателей в первую эпоху христианства, в эпоху первых христианских мучеников, которые, как истинные рыцари, умирали за веру Христову. Далее пилигрим рассказывает обитателям нашего замка, как из Рима он отправился в Бари на поклонение мощам епископа Мир Ликийских, святителя Николая. Он рассказал им о том, как сорок граждан города Бари отправились в Малую Азию за мощами св. Николая, чтобы не оставались они в руках сарацин. По желанию барона и его супруги пилигрим, окончив рассказ о своем путешествии в Италию, познакомил их со своим прошлогодним странствованием в Испанию на поклонение мощам св. Иакова (Santiago). Он сообщил им вместе с тем и предания об отправлении св. Иакова в Испанию и о построении храма во имя Пресвятой Богородицы (Nuestra Senora del Pilar) в Сарагосе. Их он слышал в Испании. После Вознесения Господня, рассказывает он, и Сошествия Святого Духа св. Иаков простился с братом своим Иоанном Богословом и пошел к св. Деве Марии, чтобы испросить у Нее благословение на избранный им далекий путь. И св. Дева Мария сказала ему: "Дорогой сын, так как ты избрал для проповеди Слова Божия Испанию, Мою любимейшую страну из всех стран Европы, не позабудь построить там во имя Мое церковь в том городе, где ты обратишь ко Христу большее число язычников". После этого св. Иаков покинул Иерусалим, переплыл Средиземное море и прибыл в Таррагону, где, несмотря на все свое усердие, обратил в христианство всего восемь человек. Но вскоре совершилось чудо. Однажды ночью св. Иаков и восемь вновь обращенных им спали на равнине в том месте, где стоит теперь Сарагоса. Пение, доносившееся с небесных высот, разбудило спавших: то ангелы пели хвалу Пресвятой Деве Марии. Дивное сияние разлилось вокруг них. Св. Иаков пал ниц и увидел перед собою Богоматерь. Она возвышалась над яшмовым столбом. Ее окружали ангелы. Неизреченной добротой светился Ее лик. И Богоматерь сказала св. Иакову: "Сын Мой, Иаков, выстрой Мне церковь на этом самом месте. Возьми столб, который ты видишь подо Мною, и поставь его посреди новой церкви, а на нем установи Мое изображение: здесь будут совершаться неисчислимые чудеса во веки веков". Св. Иаков сейчас же принялся за работу со своими учениками, и церковь была воздвигнута (pilar поиспански — столб). Долго лились речи странника. Жадно, с полной верой, слушали его обитатели нашего замка. Слова странника они слагали в сердцах своих. Как будто на таинственных крыльях возносились они над повседневной жизнью своей, оставляя здесь, на земле, свои бренные оболочки, умирая для житейских попечении. Окончил странник рассказ свой и, утомленный, пошел на отдых. Еще некоторое время слушатели были взволнованы; им казалось, будто странник не переставал говорить, не скрывался за дверью. Между тем за стенами замка совершенно стемнело, и разыгралась настоящая буря. В окна хлещет дождь. Ветер, врываясь кое-где, завывая, заставляет всех подвинуться поближе к камину. А камин разгорелся теперь во всю свою вышину. Здесь же расположились и служители замка. Зала, лишенная своих праздничных украшений, выглядит мрачно. Кое-где сверкает оружие, кое-где на стене трепещет тень оленьих рогов. Камин — любимое место всей семьи. Тут рассказывают бесконечные истории, а иногда и поют. Сегодня, например, старшая дочь барона спела по просьбе всех недавно выученную ею песню, произведение одного из известных трубадуров. Поэт выразил в ней чувство, знакомое сердцам обитателей и обитательниц средневекового замка. Вот она в буквальном переводе: "Вблизи источника в саду, при песчаной дорожке, под тенью плодового дерева, где распевали птицы, на ковре из зеленой травы и белых цветов я нашел одинокою ту, которая не желает мне счастья.

Это премилая девушка — дочь сеньора, владетеля замка. Я вообразил, что она пришла туда насладиться весной, зеленью и пеньем птиц; я полагал, что она охотно склонит свой слух к моему предложению. Но вышло совсем иное.

Она принялась плакать у самого источника и, воздыхая из глубины сердца, сказала: "О Иисус, царь мира, из-за Тебя несу я столь большое горе. Обиды, Тебе нанесенные, падают на меня, ибо сильнейшие в этом мире идут за море служить Тебе; так хочешь Ты! И он также ушел, он, мой прекрасный друг, мой милый и сильный друг. Я осталась здесь одна, чтобы тосковать по нем, плакать, сокрушаться. Ах! Какое нехорошее намерение возымел король Людовик, приказавший двинуться рыцарям в этот крестовый поход, который принес моему сердцу столько горя!"

Когда я услышал, что она сокрушается о своем жребии, я приблизился к ней вдоль светлого ручейка: "Прекрасная, — сказал я ей, — свежий цвет и красота лица увядают от слишком большого плача. Вам не следует отчаиваться: Тот, Кто одевает листвою леса, еще может доставить вам радость!"

"О, сеньор! — сказала она. — Я верую в то, что Бог смилостивится надо мною когда-нибудь в другой жизни, как и над многими другими грешниками. Но между тем Он отнимает от меня на этом свете того, который составлял мою радость, того, кого я так худо берегла и который теперь так далеко от меня".

За мирными и приятными беседами время незаметно приблизилось к ужину. После него перед отходом ко сну хозяева выпили по кубку вина. Удостоверившись из доклада своего управителя, что все спокойно, а стражи на своих местах, барон отправился в опочивальню.
Там тлели уголья в камине, порой ярко вспыхивая, а за стенами замка неистовствовала осенняя буря.

+2

2

Город пробудился

    Ночь убегает от светлого дня;
    Добрые люди, восстаньте от сна,
    Господу Богу воздайте хвалу:
    Слава и честь подобает Ему!

Так пропели ночные стражи и тяжелой поступью направились к своим жилищам. Прохладно. С каждой минутой светает сильнее и сильнее. Поле, лес, река, городские стены, постройки облекаются в свои обычные цвета. Вот зазвучали рога со стенных башен, с колоколен — колокола. «Звук колоколов мил сердцу горожанина, — говорит один немецкий исследователь, — колокол звучит для него всю жизнь, как звучал для его предков. Внизу непрерывно меняется суета людская, а с высоты постоянно взывает к людям один и тот же голос, горячо беседуя с ними высоким тоном или медленно раскачиваясь и потрясая их слух низкими тонами». Горожанин считал свои колокола чуть ли не живыми существами, он склонен был приписывать им таинственную жизнь, давал им имена людей (например, Анна, Сусанна и др.).

Скоро город начал пробуждаться. Свежий утренний воздух огласился звуками пастушьих рогов. Радостно и шумно выбегают на улицы города домашние животные: коровы, свиньи, особенно много последних. Все это направляется по узким и извилистым улицам к городским воротам, чтобы провести целый день в цветущей окрестности города.

Но село и тогда пробуждалось раньше города. В последнем еще звучала простая мелодия ночных стражей, а сельские обитатели уже потянулись с различных сторон к городу. И теперь перед воротами его остановились длинные вереницы телег и повозок с деревенскими произведениями. Хотя горожане еще не бросили совершенно сельского хозяйства, но заметный прирост населения и увлечение его промышленностью обрабатывающей и торговлей заставляли их нуждаться в селе. И вот представители деревни столпились перед городскими воротами: тут и неуклюжий крестьянин в поярковой шляпе, и цветущая здоровьем крестьянская девушка с заплетенными косами. Чего тут нет? У девушек на головах и в руках кувшины с молоком, корзины с яйцами и маслом, с курами и голубями. Несколько Крестьян пригнали на продажу свой скот. Резко кричит нагруженный чем-то осел. На повозках зелень, зерно, рыба, дичь. За ними целая вереница возов с дровами. Городские чиновники уже здесь: они должны следить за тем, чтобы товар, приведенный поселянами, не скупался перекупщиками; вместе с тем они тщательно осматривают все привезенное.

Если обнаруживался какой-либо обман, совершивший его наказывался здесь же немедленно. Наказание состояло главным образом в уничтожении товара, найденного недоброкачественным. Так, например, худое вино, худое пиво выливались на дорогу. Но, сверх этого, в некоторых случаях подвергалась наказанию и сама личность обманщика. Дурной хлеб уничтожали, а с хлебником поступали весьма сурово: его кидали в реку. На стуле, под навесом, уселся сборщик пошлин. Около него - стол. Левой рукой сборщик держит кожаный мешок, а правой складывает в него поступающие сборы: плату за проезд в ворота и пошлину с товара. Один из возов, покрытый полотном и запряженный Несколькими лошадьми, подъехал к городу в сопровождении вооруженных всадников, нанятых у какого-нибудь землевладельца для защиты товара от всяких посягательств со стороны нечетных людей. Из городских ворот выехал со своими работниками богатый горожанин, давно уже поджидавший заказанный им товар. Вот он весело направляется к вооруженному отряду, раскачивается с ним, и воз медленно вкатывается в городские ворота. Сколько суматохи, сколько шуму! Навстречу въезжающим в город попадаются телеги и повозки с товарами, отправляемыми за черту города, попадаются кое-какие горожане, еще не бросившие сельского труда: с лошадью и плутом выезжают они на соседнюю пашню.

Город все больше и больше просыпается. Со всех сторон спешат к колодцам девушки с кувшинами и ведрами. Весельем и свежестью дышат их лица, далеко разносится их громкий смех, их разговор. Другие девушки вынесли из домов корыта, лохани и бодро принялись за стирку перед домами, на открытом воздухе. Более грубые вещи стираются в щелоке, более тонкие — в мыльной воде; некоторые усердно работают колотушками. Выстиранное белье они набрасывают на жерди; озаренное яркими солнечными лучами, оно сверкает ослепительной белизной и колеблется под дуновеньем утреннего ветерка. Тот же утренний ветерок подхватывает и уносит далее простые мелодии их песен. Вот проходит мимо целая толпа рабочих с лопатами, топорами, молотами и другими инструментами. Их шутки вызывают бойкие ответы со стороны работниц. Из соседнего дома вышел сапожник и поместился со своей дратвой тут же на улице, перед домом; на противоположной стороне, не обращая никакого внимания на прохожих, усердно работает своим молотом кузнец; там оружейник возится с рыцарскими доспехами, сверкающими под лучами солнца... Окно его рабочего помещения открыто настежь. Снаружи примыкает к нему широкий подоконник; на нем возвышается манекен вооруженного рыцаря и разложены некоторые части рыцарского вооружения. Оружейник поместился у окна внутри мастерской и, кажется, позабыл все на свете для своей работы. Булочник вынес свои товары из магазина и разложил их на столе, поставленном у самых дверей, а над дверьми красуется увенчанный короной крендель; его поддерживают два льва, у каждого из них по мечу в лапе. Булочник, впрочем, далеко не представляет исключения. Обычай выставлять свои товары за дверьми лавок, на самой улице, был очень распространен среди торговцев средневекового города. С этой целью у очень многих лавок устроены навесы над частью улицы, прилегающей к лавке. Эти навесы достигают своей цели, т. е. защищают разложенные под ними товары от дождя, но в то же время отнимают довольно много дневного света. Если рабочие не могут вынести на улицу предмет, над которым они работают, все же шум от их работы разносится по улице, так как они работают при открытых дверях и окнах, даже у самых окон. Таким образом, над средневековым городом носится своеобразный гул от работы на открытом воздухе. В этом отношении средневековый город можно смело сравнить с городами Востока. Рабочий шум, работа на улице или почти что на улице вызывают подобное сравнение. Вот открыто окно в мастерской портного, и все перед вами как на ладони. На самом подоконнике поместились два ученика и погрузились в свою работу. В углублении виднеется закройщик, сосредоточенно работающий своими ножницами. На полу — лоскутки и обрезки, кое-где висят или куски материи, или уже готовые вещи. У стены манекен.

Всмотревшись хоть немного в двигающуюся по улицам толпу, мы сейчас же заметим, что почти все движутся в одном направлении, а именно — к городской площади. Последуем за ними. На ратуше выкинут красный флаг. Торг открыт. Сюда приезжают в повозках, верхом, но пешеходы решительно преобладают. Кроме городского населения среди посетителей торга немало пришлого люда: заезжих рыцарей (нередко сомнительной репутации), монахов, прибывших за покупками из окрестных монастырей, иногородних купцов, приехавших сюда за крупными покупками. По рядам, торгующим мясом, рыбой, зеленью, хлебом и пряностями, ходят в сопровождении своих прислуг городские хозяйки. Их цветные платья сразу бросаются в глаза. Они довольно плотно облегают тело, снабжены длиннейшими рукавами и большими шлейфами. Пояс располагается совершенно свободно и служит скорее украшением, чем необходимостью. У каждой из дам висит сбоку кожаная сумочка. Головы их покрыты самыми разнообразными уборами: тут встречаются и чепцы разных фасонов, и некоторое подобие восточной чалмы и нашего кокошника, и рогатые шляпы. У девушек головы не покрыты, переплетенные лентами косы или пущены вдоль спины, или свернуты на голове. Здесь к слову сказать, что за дамскими костюмами и уборами зорко наблюдает городской совет. Не удивляйтесь поэтому, если какая-нибудь из дам будет подхвачена особыми наблюдателями, играющими роль нашей полиции, и отведена в ратушу. При таком отношении городского совета, при упорстве многих дам, наконец, при грубости тогдашних нравов это явление не представляло собой чего-нибудь необыкновенного. Даму, обратившую на себя внимание, положим, особенно длинным шлейфом, буквально волокли в ратушу, чтобы сравнить ее шлейф со шлейфом выставленной там модели. Виновные в нарушении установленного правила подвергались известному штрафу. Но против излишеств дамского наряда восставали не одни городские советники. Нередко появлялся в данной местности какой-либо монах проповедник и в резких выражениях нападал на эти излишества. Подобные проповедники особенно любили посещать средневековые города. Их можно смело отнести к тем особенностям, которые прекрасно характеризуют средневековый город. Вот почему я и остановлю на некоторое время ваше внимание на рассказе одного современника о монахе-проповеднике.

«В 1428 году во Фландрии и ближайших к ней местностях (мы опускаем здесь их перечисление) пользовался громадным успехом кармелит-проповедник родом из Бретани, именем Фома Куэтт. Во всех хороших городах и других местах, где он желал проповедовать, дворяне, бюргеры и другие достойные уважения особы устраивали для него на красивейших площадях большие эстрады и покрывали их богатейшими коврами, какие только могли отыскать. На эстраде устанавливали алтарь. Здесь он служил мессу со своими учениками, которые следовали за ним всюду, куда бы он ни отправлялся. Он ездил верхом на небольшом муле. По окончании мессы он говорил с эстрады свои длинные проповеди и порицал пороки и грехи каждого. Особенно сильно порицал он и бранил дам знатного и незнатного происхождения, которые носили на своих головах высокие уборы и другие пустые украшения, как делают обыкновенно благородные дамы в названных местностях. Ни одна из этих дам не осмеливалась появиться в его присутствии в своем головном уборе. Когда же он замечал таковую, он напускал на нее ребятишек, заставляя кричать их: «Долой колпак!» Если же дама удалялась, ребятишки продолжали свои крики, бежали за дамой и старались сорвать с нее шляпу. Вследствие подобных криков и поступков в очень многих местах происходили большие беспорядки и столкновения между теми, кто кричал «долой колпак», и слугами преследуемых дам и барышень. Несмотря на это, упомянутый брат Фома продолжал свое дело и до тех пор проклинал их, пока дамы, носившие высокие шляпы, не стали приходить на его проповеди в простых головных уборах и чепцах, какие носят женщины из рабочего класса и вообще бедные женщины из простонародья. Большинство из них, стыдясь оскорблений, которые им приходилось слышать, совсем оставили свои высокие головные уборы и надели другие, похожие на уборы бегинок. (О бегинках см. ниже, в этом же очерке.) Некоторое время благопристойность не нарушалась. Впрочем, дамы поступили так, как поступают улитки, которые, заслышав прохожего, запрятывают свои рожки, но, не слыша более ничего, снова выставляют их наружу. Как только проповедник удалился из страны, они позабыли его учение и снова принялись за свои старые уборы и даже стали носить уборы больших размеров, чем носили раньше».

Монахи-проповедники были самым обыкновенным явлением на площади средневекового города. Взобравшись на камень или первое попавшееся возвышение, странствующий монах собирал вокруг себя большую толпу народа и начинал говорить. Говорил он и против жидов, и против роскоши, и против излишеств дамского костюма, порицал снисходительность судей и прегрешения ратманов. Все это говорилось в таком месте, где собиралось особенно много народа, как, например, на ярмарочной площади. Подвернись во время такой проповеди какой-нибудь еврей под руку, разгоряченная толпа, конечно, не поцеремонится с ним. Да еврей и бывал здесь под рукой. Физиономия, сама фигура, желтая полоса на костюме и остроконечная рогатая шляпа — все это выдавало его. Уже свыкнувшись с обычаями горожан, научившись по самым незначительным для постороннего глаза приметам узнавать настроение толпы, злополучный сын Израиля заблаговременно скрывался. Но толпа способна на самые дикие движения, и бывало, что проповедь забредшего в город монаха приводила к страшному погрому, жертвами которого, конечно, становились не одни только евреи. Вот почему городские советы в известных случаях неблагосклонно смотрели на бродячих проповедников и, не церемонясь, выгоняли их из города. Только исключительные свойства самого проповедника или особенная потребность общества создавали такому лицу громкую репутацию, прославляли его. Конечно, если проповедник не затрагивал никаких серьезных вопросов, не касался самого строя жизни, то те же ратманы приходили послушать его. Во всяком случае, это было одним из развлечений для средневекового горожанина.

Но посмотрите, что это за процессия проходит в стороне через площадь? На этот раз кого-то изгоняют из города? Да, изгоняют — прокаженных. Их несколько человек. Они только что отстояли мессу в соборе. С ними идет священник в облачении, с крестом в руке. Он раздал им освященное платье, обувь, сосуд для питья, корзину для пищи и трещотки, звуком которых они должны будут отгонять всех приближающихся к ним. Больница для прокаженных, устроенная за городской чертой, не примет этих несчастных: она полна. Им придется поселиться за городом в поле, в одинокой хижине. Здесь пропоют заупокойные молитвы, на покрытые головы несчастных посыплют земли, а перед расставаньем священник скажет им единственное слово утешения: «Наши молитвы и милостыня будут с вами». И дверь их хижины закроется, как крышка гроба. Временами они будут выходить из своей могилы, но непосредственное общение их с остальным человечеством порвано окончательно: они умерли для него. Перед хижиной их одинокой поставится деревянный крест... Посмотрите, как все сторонятся их!

Среди лиц, сопутствующих изгоняемым из городских пределов прокаженным, обращают на себя наше внимание несколько женщин. Это бегинки. Они одеты в ниспадающие до самой земли темно-серые платья, с их голов ниспадают белые покрывала, в их руках четки бесконечной длины. Вы приняли бы их за монахинь, но они не составляли монашеского ордена и не жили в монастырях. Правда, они отреклись от мира, жили подаянием, прося хлеба ради Бога («Brot durch unsern Herr Gott»), но главной целью их жизни была не молитва; они отрекались только от мирских удовольствий, от светской жизни, от жизни среди себе подобных, но не порывали совершенно связей с ними. Они служили великой цели — помогать страждущему человечеству, облегчать людские немощи. Они селились обыкновенно по две-три в небольших домиках с крестами над дверьми. Эти домики так и назывались «Божьими домами» (Gotteshauser). Обитательницы же их, кроме имени бегинок, носили еще прозвище «духовных сестер» (Seelschwestem). В нашем городе их до 40 человек. Без них трудно представить себе средневековую улицу или площадь.

Но кого только нет на этой площади? Вот прогуливаются дворяне-щеголи. Движенья их, несомненно, стесняются необыкновенно узким платьем. На них все в обтяжку. Полукафтанье надевается через голову, да и то с трудом. На ногах сапоги ярких цветов с длиннейшими и узенькими носками. (См. рисунок на др. странице.) Но всего более удивляет нас чрезвычайная пестрота костюмов. Она доходит даже до безобразия: так, одна половина платья делается из материи одного цвета, другая — из другой. Вырезные зубчики по краю полукафтанья, навешенные у некоторых щеголей бубенчики, золотые, серебряные и медные цепи на шеях, украшенные алмазами, яхонтами, гранатами, бирюзой, — вот что невольно запоминается нами при более внимательном рассматривании. У каждого сбоку свешивается меч, голова украшена или небольшой шляпой с пером, или чем-то вроде капюшона. У некоторых накинуты короткие плащи. Но взгляните еще на этого субъекта! Одна нога у него голубая, другая красная, довольно низко расположился толстый, обитый металлическими пластинками пояс, а красное полукафтанье снабжено необыкновенно широкими рукавами, которые сразу суживаются у кисти руки, так что совершенно обхватывают ее. Полную противоположность этому господину представляет прогуливающийся по площади ученый; его длинное, широкое, ниспадающее до полу и даже волочащееся сзади платье голубого цвета с длиннейшими, подбитыми мехом рукавами напоминает наши священнические рясы. На плечах его — металлическая цепь, к которой привешены бубенчики. Важно двигаются почтенные бюргеры в своих широких, ниспадающих до колен кафтанах коричневого, черного, темно-красного и других скромных цветов. Чтобы получить более верное, более отчетливое представление об уличной жизни в средние века, остановим свое внимание на двух-трех типах. Резко выделяется из уличной толпы пилигрим или странник, посещающий святые места. На нем полотняные шаровары, широкий опоясанный кафтан, на груди и широкополой шляпе нанизаны раковинки, в руке — длинный посох, сбоку — сума и переплетенная ремнями фляжка. От всей фигуры его веет каким-то спокойствием и смирением: так и ждешь, что он присядет на какой-либо лавочке, прислонит к стене свой страннический посох и начнет свою простую и несколько монотонную речь о виденном и слышанном. Гремя колокольчиками, которыми обвешаны их пестрые узкие костюмы, прошли фокусники с акробатами и скрылись в толпе. Впрочем, порой потешает публику и этот странствующий по городам и селам монах в сильно поношенной темной рясе, опоясанной веревкой. Здесь он потешит, посмешит своих случайных слушателей, там продаст какую-либо реликвию, разумеется, ненастоящую, в другом месте объявит, что ему известны скрытые клады. Недавно он показывал на этой же площади ящик со змеями, которые слушались его, прыгали и танцевали. Теперь он с самым серьезным видом прописывает своему собеседнику, конечно, за плату, сомнительный рецепт от зубной боли. А вот и настоящий шарлатан. Ему предшествует слуга и выкрикивает во всеуслышанье его достоинства и знания...* Но посмотрите на этих молодых людей, которые, очевидно, только что явились в наш город и никогда в нем раньше не бывали! Они выдают себя своим любопытством и крайне рассеянным видом. Это странствующие ученики. Что же это такое? Откуда взялись они? Между школами, основавшимися почти во всех городах в ту пору, к которой относится наш очерк, некоторые приобрели особенную славу. Бывало и так, что в одной школе, в одном городе особенно хорошо преподавался один предмет, в другом — другой. Отсюда и возникли странствующие ученики. Они, так сказать, блуждали из города в город, блуждали в поисках знания. Послушают, поучатся здесь, пойдут в другое место. Известное число таких странствующих учеников находили, наконец, искомое, избирали себе предмет, селились в известном месте, серьезно отдавались науке и потом возвращались домой уже в качестве ученых. Но так благополучно кончали далеко не все. Многие из них просто погибали жертвами лишений и излишеств. Они жили подаянием от знатных людей, получали от них одежду и деньги. «Пусть знатные люди, — говорится в одной из песенок, распевавшихся ими, — дают и подарки знатные: золото, одежды и тому подобное...»

Deut nobiles dona nobilia — Aurum, vestes et his similia.

Получив деньги, они живо проматывали их и начинали терпеть нужду в самом необходимом. Многие старились в постоянных переходах с места на место, вели крайне беспорядочную жизнь, пополняя собой толпы так называемых «вакхантов», бесшабашных людей, готовых на всякое бесчинство, на всякое дурное дело. Эти люди отличались своей дерзостью, как и вообще нищие и нищенки. Нищие составляли целые отряды, требовали себе подаяний, а чтобы разжалобить народ, притворялись больными, калеками, вызывали приемом различных трав сыпь на теле и прибегали к другим уловкам того же рода. Нечего прибавлять вам, что среди нищей братии находилось немало и действительных калек, действительно больных, несчастных людей, имевших законное, но тяжелое право рассчитывать на милосердие людей имущих и здоровых.

Но торговля подходит к концу. Скоро снимут с башни красный фонарь, скоро торг прекратится. Телеги, привезшие товары в город, покатят из него пустые. За ними потянутся возы, погруженные городскими товарами. Площадь опустеет. Сегодня ратманы будут довольны. Торг прошел сравнительно спокойно: только один человек ранен, да поймано несколько воришек. Бывает дело куда хуже.

Прежде чем покинуть площадь, заглянем еще в аптеку, откуда только что вынесли раненого. Это комната со столом посередине и полками вдоль стен. На полках — банки с различными медикаментами. Если бы нам удалось заглянуть в опись предметов, находящихся в аптеке, мы нашли бы там удивительные вещи, как, например, драгоценные металлы и жемчуг, истолченные в порошок, засушенных жаб, волчье сердце, волчью печень, человеческие черепа, кости мумии. В XIV—XV вв. аптеки находились под наблюдением назначенных для этой цели врачей. Однако это нисколько не мешало аптекарям приготовлять, кроме лекарств, и различные кондитерские изделия.

Оставим площадь, пройдемся еще по городским улицам, обратим внимание на некоторые явления, странные на наш взгляд, но считавшиеся самыми обыкновенными. Вот послушайте хоть этого человека; он, очевидно, спешит и что-то выкрикивает на ходу. Это один из служителей, состоящих при банях. Он кричит во всеуслышание, что вода горяча, что все готово, и приглашает желающих пожаловать в баню. В другом месте мы встречаемся с мальчиком, который громким голосом восхваляет вина своего хозяина. Да и сам хозяин, стоя за дверьми лавки, зазывает прохожих и дает самую лестную аттестацию своему товару. Последний обычай, впрочем, сохранился еще и у нас. Но то, на что я укажу вам сейчас, в самом деле оригинально. Один из мелких виноторговцев, не слишком-то полагаясь на словесную рекомендацию, выкатил на улицу винную бочку, установил ее, расставил кругом табуреты, принес кружки, открыл втулку... и что же думаете вы? Взгляните: прохожие облепили бочку, как мухи кусок сахару. Тут и мужчины, и женщины, и родители, и дети; одним словом, на улице составилась маленькая попойка. Городской совет запрещает это, но что поделаешь с ними? Советы других городов, видя полную невозможность уничтожить этот обычай, разрешили городским обывателям следовать ему не более трех раз в году, в установленные для этого сроки — в дни св. Михаила, св. Мартина и св. Галла. Представьте себе, что происходит на улицах в эти дни! Стоят, сидят, лежат на улицах, пьют вино и веселятся. Впрочем, нечего удивляться тому, что простой обыватель так падок до вина, посмотрите повыше — на графов, епископов, аббатов, ратманов... Пристрастие к вину тонко осмеивалось в средневековых латинских стихотворениях. Вот как восхваляется вино, и притом преимущественно вино, продаваемое в тавернах (в погребках): «Бокалами зажигается лампада души; сердце, напоенное нектаром, улетает ввысь: для меня вино, продаваемое в таверне, имеет более приятный аромат, чем то (вино), которое эконом епископа смешивает для него с водой».

Но размышление наше прерывает звонкоголосый парень, который шествует посреди улицы и торжественно провозглашает... что бы такое?.. что в доме такого-то бюргера (следует полное имя его) «сварено пиво». Как радостно звучит его голос! Рассказывают, что император Рудольф, посетивший Эрфурт, сидел как-то утром у открытого окна занятого им дома и медленно попивал тамошнее пиво. Вдруг проходил такой пивной глашатай (Bierausrufer). Его восклицание так увлекло Рудольфа, что он высунулся из окна, поднял кверху кружку с пивом и сам прокричал на всю улицу: «Хорошее пиво сварил Зейфрид фон Буттштетт!» Шумно протекал день в средневековом городе. С прибли жением вечера этот шум утихал постепенно. Возвращались стада, пахари. Дети до заката солнечного играли у порогов своих домов или на кладбищах. На кладбищах не прочь были повеселиться и взрослые. Там всегда был народ. А стоит только какому-нибудь музыканту заглянуть туда со скрипкой! Прислонится он к забору, пустит свой смычок гулять по струнам, и пошла потеха: пляшут стар и млад и забывают все на свете! Кажется, что и мертвецов-то подымут из могил, но...

    Денницы тихий глас, для юного дыханья,
    Ни крики петуха, ни звучный гул рогов,
    Ни ранней ласточки на кровле щебетанье —
    Ничто не вызовет почивших из гробов!

Солнце зашло. Ночь опускает свой темный покров над средневековым городом, веет снотворными чарами. Прозвучали трубы со сторожевых башен, загремели своими цепями тяжелые подъемные мосты, прозвонил в первый, во второй, в третий раз вечерний колокол. Горожане, расположившиеся у своих домов на улице подышать вечерней прохладой, побеседовать друг с другом, вошли в свои жилища. Темно. Запоздалый путник пробирается к своему дому с фонарем в руке. Откуда-то доносится пение:

    Господу Богу воздайте хвалу,
    Слава и честь подобает Ему...

+1

3

Пир

Прежде чем изобразить вам картину пира в большом средневековом замке, я должен сказать, что последний представлял собой дворец в миниатюре. Как барона, так и баронессу окружал целый штат прислуги. Этот штат увеличивался и развивался, конечно, постепенно. Мы уже оставляем в стороне пажей и оруженосцев, которые были благородного происхождения. Кроме них был целый ряд должностных лиц, которым поручалась та или другая часть замкового хозяйства. Одно перечисление их заняло бы довольно много места. Мы обратим внимание только на главнейших из них. Первое место в придворном штате средневекового барона занимал сенешаль (le senechal), главной заботой которого был стол барона; он заведовал провиантом и имел общий надзор за кухней, "руководил кухонным департаментом". Маршал (le marechal, de Marschalk) заведовал конюшнями, палатками, всякой перевозкой. В ведении шамбеллана или камергера (le chambrier, der Kammerer) находились комнаты и домашняя утварь. Погребами и кладовыми с винами, пивом и медами заведовал стольник (dapifer, le bouteiller, der Truchsess). Особое должностное лицо закупало провизию. Ниже их стояли сержанты, гарсоны (и в Германии употреблялось испорченное французское название Garzune), псари и др. Даме прислуживали калшерфрау (ри-celles, Kammeiirauen), бывшие благородного происхождения и несшие свою службу добровольно, как пажи и оруженосцы. Главным же образом уход за госпожой составлял обязанность горничных (chambrieres, Dienerinnen). Теперь, после некоторого знакомства с многочисленным замковым штатом, и картина пира будет отчетливее.

Загремели рога, призывают к парадному обеду. Каким шумом наполнилась пустынная до того времени главная зала замка! Как оживилось сразу ее подавляющее однообразие! Мы как будто совершенно в другом помещении, как будто и не были здесь раньше. Вот они входят, разодетые гости и гостьи. Одежды кавалеров и дам различаются между собою немного: сходство поразительное! Только дамский костюм ниспадает до самого пола, располагаясь красивыми складками, а мужской — значительно короче; только дамские рукава необычайно широки, и нижние концы их очень длинны, а мужские плотно охватывают руку и доходят до кисти. Разноцветный шелк, мех, галуны и драгоценные каменья — у тех и других. Особенно богаты пояса. У дам концы поясов ниспадают почти донизу и обильно украшены топазами, агатами и другими камнями. Волосы дам тщательно причесаны и заплетены в тяжелые косы (кое у кого с примесью фальшивых волос), перевитые цветными лентами и золотыми нитями. (В то время не только носили шиньоны, но умели красить волосы; были известны и румяна.) Волосы у мужчин ниспадают до плеч, у некоторых из них бороды достигают довольно больших размеров. Но короткая борода вообще преобладает; встречаются даже и совсем бритые подбородки. У многих из присутствующих, особенно у дам, головы украшены золотыми обручами, на которых сияют драгоценные камни. Блеск золота, серебра и драгоценных камней, приятное сочетание цветных материй, среди которых преобладают синий и красный цвета различных оттенков, необычайно оживляют картину, развертывающуюся перед нашими глазами. Все блестящее общество направляется к громадному столу, покрытому узорной белой скатертью. Бросая беглый взгляд на сервировку стола, мы с некоторым изумлением замечаем отсутствие предмета, по нашим понятиям, безусловно необходимого, а именно — вилок. Последние стали входить в употребление только с самого конца ХШ века. Каждый прибор состоит из ножа, ложки и серебряного, кое-где и золотого, кубка. Есть кубки на две персоны. Но особенно выделяется сосуд для питья, поставленный перед местом самого знатного гостя. Этот сосуд имеет форму корабля. Сам корабль, наполняемый вином, помещается на ножке. Над палубой его возвышаются мачты, надуваются паруса, вьются флаги и вымпелы. Корабль сделан из серебра, местами позолоченного. Снасти устроены так, что перед питьем снимаются. Для каждого присутствующего у его прибора заблаговременно положены на столе белые хлебы. Кроме того, на столе расставлены большие металлические кувшины с вином, чаши с крышками и без крышек, солонки, соусники. На солонках встречаются надписи. Особенно хороша одна:

    Cum sis in mensa, primo de paupere pensa:
    cum pascis eum, pascis, amice, Deum.

(когда ты за столом, прежде всего подумай о бедняке: кормя его, ты кормишь, друг, Бога).

Наше общество шумно расселось по степеням знатности на скамьях, окружающих стол.

Местничество далеко не представляет собою исключительно русского явления. На главном месте, под балдахином, расположился сюзерен нашего барона, удостоивший последнего своим визитом в сегодняшний, великий для барона день. Только расселись за столом гости нашего барона — в залу вошли прислужники; в их руках — кувшины с водой, на шеи накинуты полотенца. Умывание рук перед обедом при отсутствии вилок имеет, конечно, особенное значение. Что касается самих кушаний, необходимо заметить, что в то время ни супа, ни бульона не существовало, начинали прямо с мяса. Так, например, сегодня на первое блюдо разносится жареный олень; он разрезан на куски и сильно приправлен горячим перцовым соусом. Второе блюдо так же сытно, как и первое, это — жареный кабан под тем же соусом. За ним внесены жареные павлины и лебеди. В то время как одни прислужники и оруженосцы разносят кушанья, другие обходят стол с кувшинами и наливают в кубки вино. Потом отведываются зайцы и кролики, всевозможные птицы, пироги с мясной начинкой и рыба. Вот принесены яблоки, гранаты, финики. Но, что должно возбудить наше удивление, в самом конце обеда уже насытившиеся рыцари снова обращаются к тем же пряностям, которыми в изобилии были приправлены все мясные блюда. Перец, мускатный орех, гвоздика, имбирь — все это употребляется ими с особенным удовольствием. Говорят, что это делалось ими для возбуждения и поддержания жажды, а последняя побуждала их к большому потреблению вина. Но все эти приправы, может быть, были просто необходимы при тех тяжелых блюдах, из которых состояли званые обеды, подобные сегодняшнему. Вина также приправлены разными пряностями и представляют собою подобие каких-то микстур. Любопытны некоторые наставления для гостей, написанные одним из средневековых писателей, например: гости должны быть скромны и довольны тем, что им предложено; они не должны есть двумя руками; не следует ни пить, ни говорить с набитым ртом; не обращайся к соседу с просьбой об одолжении кубка, если видишь, что сам он еще не допил его, и т. п. По нашим понятиям, наставлениям этим место в юмористическом листке, но время автора было иное, и он писал их совершенно серьезно.

Но и в то далекое от нас и сравнительно грубое время, объедаясь и предаваясь излишнему употреблению вина, люди чувствовали какую-то инстинктивную потребность в чем-то высшем и лучшем. Спасительницей загрубевшего общества была великая зиждительная сила поэзии. Она пробуждала в их загрубелых, но все же человеческих сердцах, бившихся под железными панцирями, лучшие, благородные, истинно человеческие чувства.

Необходимую принадлежность пира, подобного сегодняшнему, составляли музыка и пение. Взгляните на небольшую группу людей, расположившуюся в том углу залы. Это — жонглеры, странствующие музыканты и певцы. Их десять человек. Здесь и арфа, любимейший музыкальный инструмент в средние века, и гусли (psalterion — треугольный ящик с отверстием посреди, с натянутыми струнами), и лютня, и подобие скрипки (die Fiedel, la vielle), и другие струнные инструменты. Одетые в длинное, ниспадающее почти до самой обуви платье, жонглеры усердно исполняют одну пьесу за другою. Музыка чередуется с пением или сливается с ним. Из среды жонглеров выделяется особенно один своим более серьезным видом. Это — певец исторических песен (jongleur de geste). Он поет о подвигах святых, о подвигах рыцарей. Его очередь еще не пришла. Он будет петь потом, после обеда. Теперь же на смену музыке появились акробаты; это остаток от римских обычаев, унаследованный новыми народностями Западной Европы. Один из них встал на шар; стоя на нем и подталкивая его ногами, он начал кружиться по зале. Другой заходил на руках. Двое из них подняли обруч, а третий стал с разбега прыгать в него. Некоторые из них замечательно искусно подражают пению соловья, крику павлина, серны. Нашелся и фокусник, который поглощал огонь и снова извергал его изо рта. Среди подобных забав обед приблизился к концу. В самом конце его каждый из присутствующих пропел какую-нибудь песню. Затем снова вошли прислужники с водой, и по окончании безусловно необходимого рукомытия все общество повставало из-за стола. Все разбрелись кто куда. Группа гостей собралась в соседней комнате вокруг хозяйки, которая раздает им на память недорогие подарки — кушаки, застежки и тому подобные предметы. Полюбовались на дворе на борьбу двух медведей и вдоволь насмеялись над их неповоротливыми и смешными движениями. Впрочем, потеха кончилась тем, что противники угрожали не на шутку перекусаться, почему и пришлось их развести. Молодежь устроила игры на открытом воздухе. Потом принялись за любимое занятие, за танцы. Тогдашние танцы походили на хороводы и сопровождались пением участвующих лиц. В то же время образовались группы для игры в шашки, в кости, в шахматы. Игра в шахматы считалась благороднейшей в ряду других игр, ей подобных. Обратите внимание на размеры шахматной доски и материал, из которого она сделана. Она сделана из слоновой кости, и рыцарь в случае нужды мог смело пользоваться ею как щитом. Бывают доски из серебра и даже из золота. Фигуры сделаны из слоновой кости и черного дерева; они отличаются большими размерами.

Но вот наступают сумерки, и хозяин замка приглашает присутствующих послушать певца исторических песен. Большинство спешит на призыв и собирается в той же самой зале, где был обед. Все смолкло в зале. Певец выступил вперед, откинул на плечи свои роскошные кудрявые волосы, приложил к подбородку нижний конец своего любимого инструмента (la vielle), провел смычком по его струнам и после короткого вступления запел... Вам, может быть, не совсем понятно, о чем он поет. Позвольте пересказать вам содержание его песни. Узнав содержание этой песни, вы несколько ознакомитесь с характером тех исторических песен, которые были так любимы средневековыми рыцарями.

Предметом песни служит судьба Жерара Руссильонского (Gerard или Girard de Roussillon). Король франков Карл (певец зовет его Карлом Мартеллом, вместо того чтобы называть его Карлом Лысым) полюбил некую принцессу, родственницу византийского императора. Между тем принцесса и граф Руссильонский уже давно любят друг друга. Несмотря на это, побуждаемый благородным порывом самопожертвования и желая всякого благополучия своей любимой девушке в предстоящем ей высоком положении франкской королевы, Жерар уступает ее королю, а сам женится на родной сестре ее, Берте. Оба брака совершаются одновременно, в одном и том же месте. После этого обе повенчанные пары должны разъехаться в разные стороны. Но перед самой разлукой произошло следующее. На рассвете, говорится в песне, Жерар отвел королеву под дерево, а королева взяла с собой туда же двух графов (которые были ее преданными друзьями) и Берту, сестру свою. "Что вы скажете, императрица, — спросил Жерар, — по поводу того, что я променял вас на предмет менее ценный?" — "Правда, сеньор, вы сделали меня императрицей; но также правда и то, что сестра моя предмет высокой цены. Слушайте меня, графы Жерве и Бертле, и вы, сестра моя, поверенная дум моих, и Ты, Иисус, мой Искупитель, я призываю вас в свидетели того, что вместе с этим перстнем я навсегда отдаю любовь свою Жерару и что я делаю его своим сенешалом и кавалером. Я свидетельствую перед всеми вами, что люблю его более, чем отца, чем своего супруга, и, видя его отъезжающим отсюда, я не могу удержать своих слез". С этого времени душевная любовь Жерара и королевы не прекращалась до самой смерти. Между тем Карл, вообще недолюбливавший Жерара и завидовавший его богатствам и обширнейшим землям, задумал отнять у него на первый раз крепкий замок Руссильонский. Конечно, Жерар стал защищать его. Отсюда возгорелась между ними продолжительная борьба. Частности этой борьбы не могут интересовать вас, а потому мы и пропустим их. Дело кончилось тем, что Карл все-таки победил Жерара. Последний потерпел такое поражение, от которого не мог оправиться. Изменник передал его замок королю. Сам Жерар едва спасся с небольшим числом раненных рыцарей. Эти рыцари во время бегства умирают друг за другом, кроме одного, да и последний ранен смертельно. Потеря всего, изгнание — вот судьба Жерара. Но печальную участь его решилась разделить с ним верная его супруга Берта. В самом начале своего странствования, которому суждено было продолжаться многие годы, супруги испытали новое горе: разбойники увели их коней и унесли все оружие Жерара. Но последний долго не смирялся духом. Его сердце пылало мщеньем. Он стремился добраться до Венгрии и там найти себе помощь. Долго один благочестивый отшельник, поселившийся в том лесу, через который проходили несчастные изгнанники, убеждал Жерара смириться и раскаяться. "Я покаюсь тогда, — отвечал Жерар, — когда убью Карла. Только бы найти мне копье и щит!" Речи отшельника и благодатное влияние добродетельной Берты одержали верх над непокорным духом Жерара. Много горьких минут пришлось пережить ему. Раз повстречались с нашими изгнанниками торговцы, возвращавшиеся из Венгрии и Баварии. "Что нового в здешних местах? — спросили они у Жерара. — Что поделывает проклятый Жерар Руссильонский?" "Он умер, он похоронен, его убил император Карл", — поторопилась ответить Берта, не без основания испугавшаяся вопроса. "Слава Богу! — отвечали купцы. — Живи он, все бы продолжалась война да опустошение." В другой раз наши изгнанники пришли в один городок, население которого состояло лишь из детей и женщин. Матери потеряли своих сыновей, жены — мужей, дети — отцов, а виной всему — Жерар Руссильонский и его бесконечные войны. Да будет он проклят! В довершение бедствий Карл рассылает повсюду гонцов. Они предлагают от королевского имени золото и серебро в таком количестве, которое по весу в семь раз превышает вес Жерара, тому, кто приведет Жерара к королю. Гонимый повсюду суровой судьбой Жерар находит убежище у угольщиков в лесу. Он поступает к ним в услужение и продает в ближайшем городке добываемый ими уголь. Его жена Берта занимается в том же городке шитьем. Так проходит много времени, целых двадцать два года! Одно обстоятельство повлияло на перемену, которая произошла в их судьбе. Два сильных сеньора устроили вблизи того места, где пребывали наши изгнанники, военные игры. Сюда стеклось множество рыцарей, стеклось также и местное население, в том числе Жерар и Берта. Рыцари упражнялись в сбивании манекенов (la quintaine, см. очерк "Посвящение в рыцари") и всячески старались превзойти друг друга. При виде этого зрелища в Берте пробудилось воспоминание о былом, о том времени, когда сам Жерар задавал подобные зрелища и всех превосходил своей силой и ловкостью. Жгучая боль охватила ее сердце. Она почти без чувств упала на руки Жерару, смотревшему на рыцарскую потеху в бедной одежде угольщика, и горько заплакала. Может быть, в первый раз осознал Жерар всю глубину того самопожертвования, которое совершила его Берта. "Дорогая супруга, — сказал он ей. — Сердце твое истомилось. Вернись во Францию. Клянусь Богом и святыми Его, что ни ты, ни родители твои никогда более не увидите меня!" "Сеньор, — отвечала Берта, — вы говорите по-детски. Богу угодно, чтобы я не покидала вас никогда, пока я живу. Я лучше соглашусь сгореть заживо, чем расстаться с вами. О сеньор! Не произносите более таких жестоких слов". Тронутый этой речью, Жерар молча прижал к сердцу свою верную подругу. Вскоре после этого по ее совету Жерар отправился вместе с ней в Орлеан, где в ту пору находился король. Супруги пришли туда в Великий четверг. В этот день должна была посетить церковь сама королева. Множество бедных пилигримов, нищих, калек собралось туда: королева собственноручно будет раздавать им платье и деньги. В эту толпу вмешался и Жерар в надежде увидеть королеву и открыться ей. Но священник, заметив могучую фигуру Жерара среди немощных и слабых, выгнал его из церкви. Горько было Жерару, но Берта успокоила его словами утешения и подала ему новый совет. "Не смущайтесь, сеньор, — сказала она, — сделайте то, что я вам посоветую. Завтра Великая пятница: императрица придет одна помолиться в церкви. Подождите ее, а как только ее увидите, приблизьтесь к ней и представьте ей вот этот перстень; это тот самый перстень, который она дала вам когда-то в залог своей любви в присутствии графа Жерве. Вы отдали его мне, а я сохранила его как сокровище посреди всех наших невзгод". Наступила Великая пятница. Королева вошла в церковь босыми ногами и скрылась в отдаленном приделе, где не было ни души, кроме нее, только одинокая лампада слабым светом своим озаряла ее. Тихими шагами направился в ее мирное убежище Жерар и робко заговорил с нею: "Государыня! Во имя любви Бога, который творит чудеса, во имя любви тех святых, которым вы молитесь теперь здесь, во имя любви Жерара, который был вашим другом, я заклинаю вас прийти ко мне на помощь". "Бедняк, — отвечала королева, — что ты знаешь о Жераре, что сделалось с ним?" "Королева, — возразил Жерар, — ответьте мне сперва на один вопрос: что сделали бы вы с Жераром в том случае, если бы он снова был в вашей власти?" "Бедняк, — сказала королева, — с твоей стороны большая дерзость задавать мне подобные вопросы. Но как бы то ни было, знай, что я отдала бы четыре города, чтобы только граф Жерар оставался в живых: ему были бы возвращены все земли и почести, которые он потерял." Тогда Жерар подал ей перстень и открылся. Королева внимательно вгляделась в Жерара и узнала его. Она позабыла, по словам древнего поэта, про Великую пятницу и стала целовать Жерара. На время он был поручен попечениям священника, а потом королева примирила с ним короля. После нового столкновения с королем Жерар снова примирился с ним и мирно почил в своем Руссильонском замке. Тем и окончил певец свое сказание о Жераре Руссильонском.

Певец осыпан похвалами и щедро одарен. За его пением время пролетело незаметно. Зала озарилась свечами, поставленными в высокие канделябры. Снова суматоха: стол уставляется приборами для ужина. После ужина большинство гостей уехало. Хозяин проводил их до коней и осушил вместе с гостями последний кубок с пожеланием счастливого пути. Остальные расположились ночевать в гостеприимном замке. Вот все утихло. На дворе прохладно. Луна, как серебряный щит, сверкает на ясном небе. Теплятся звезды. Таинственный свет луны раскинул причудливые тени замковых укреплений. Загремели цепи: подъемные мосты окончательно опущены. Караул обошел стену, бряцая своим оружием, прозвучали сигнальные трубы. Утомившийся сегодня шамбеллан принес усталому хозяину тяжелую связку ключей. И скоро все погрузилось в сон.

+2

4

Городские увеселения

Душно было горожанину в узких, нередко полутемных улицах его города. Из улиц его тянуло на площадь, на кладбище, бывшее любимым местом прогулок (см. выше), но все же это был город. Те садики, которые разводились при частных домах, были весьма бедны, так как не было главных условий для их преуспевания: простора и света. Недостаток места не дозволял разбить сад в черте города, и потому такие более просторные сады разводились за городскими стенами. Душно было горожанину. Прохладным вечером он с наслаждением садился на скамейку перед своим домом, задумчиво следил за наступлением сумерек, приветствовал первую засветившуюся в синеве небесной звездочку или беседовал со своими соседями. В праздничное время он спешил в свой загородный сад. Но все же этого было слишком мало, чтобы вознаградить его за долгую и тяжелую разлуку с природой. А любовь к природе жила в его груди. И как же трепетало сердце его, когда наступала весна, когда солнышко сильнее пригревало, когда раздавался первый крик аиста, расцветала первая фиалка и небеса как будто улыбались. Радостно покидал он свой город и шел в поле встречать весну. Великий германский поэт (Гете) заставляет своего героя Фауста любоваться с возвышения на долину, переполненную разряженными горожанами, справляющими здесь, под открытым небом, светлый праздник и совпавшее с ним начало весны. Фауст говорит своему товарищу:

    Взгляни-ка отсюда на город, в долину;
    Смотри, как из темных глубоких ворот
    В нарядных костюмах выходит народ.
    Как рад он! А радости знаешь причину?
    Все празднуют день Воскресенья Господня;
    Они ведь и сами воскресли сегодня:
    Из душных покоев, из низких домов,
    Из улиц, гнетущих своей теснотою,
    Из горниц рабочих, от ткацких станков,
    Из храмов с таинственной их полутьмою
    На свет, на раздолье явились они!
    Сегодня их праздник! С какой быстротою
    Толпа разбрелась по долине! Взгляни,
    Как весело движутся эти ладьи...
    А вон — переполнен живою толпою
    Последний отчалил челнок. Вдалеке
    На горных тропинках, чуть видных отсюда,
    Пестреют их платья; сюда по реке
    Доносится шум деревенского люда.
    И старый, и малый — довольны одним,
    Здесь я человек, здесь могу я быть им.

Праздник весны сопровождался особым обрядом. Горожане несли с собой в поле соломенное чучело, изображавшее зиму или смерть, и здесь или топили его, или бросали в костер. Вся эта церемония сопровождалась весенними песнями. Вот точный перевод одной из них:

    Весна, весна пришла!
    Пойдемте в сад и в поле
    Весну встречать на воле;
    За этими кустами
    Разбудим лето сами!
    Мы зиму полонили,
    Шестом ее прибили...
    Эй, палки поднимай,
    Глаза ей выбивай!

Во Франкфурте зажиточная и знатная молодежь по-своему провожала зиму. Дело происходило в самом городе. Нарядившись в белые купальные костюмы, они носили по городским улицам одного из своих товарищей на носилках, покрытых соломой. Товарищ должен был изображать скончавшуюся зиму, а все остальные представляли похоронную процессию. Обойдя город, они заканчивали свое празднество в каком-либо погребе за кружками вина, пели и плясали.

Особенно чествовали везде первое число мая-месяца. Во многих городах этот древний народный праздник справлялся с особенными церемониями. В этот день буквально наступало царство цветов. Цветы и зелень были всюду: и в церквях, и в домах, и на одеждах. Молодежь выбирала из своей среды распорядителя майского праздника, так называемого "майского графа или короля". Майский граф выбирал себе из девушек "майну" (Maiin). В лесу рубили деревцо, привозили его на место потехи, устанавливали там, и вокруг этого "майского дерева" царило бесконечное веселье, в котором принимали участие и старый, и малый. В других местах избранный майским графом, в сопровождении своей тут же составившейся свиты, выезжал из города в соседнюю деревню. В лесу нарубался целый воз березок. Срубали их в присутствии майского графа и его свиты. Когда воз со свежей зеленью выезжал из лесу, на дороге нападала на него и отбивала его толпа горожан. Это должно было означать, что лето завоевано, что оно в их власти. Тут же зелень расхватывалась присутствующими, как какая-то драгоценность. Обыкновенно майский праздник сопровождался стрельбой в цель. Цех стрелков, разумеется, старался в этом случае отличиться на славу. Призы, раздававшиеся самым ловким стрелкам, состояли из серебряных ложек и других предметов из того же металла. Общество стрелков рейнских городов приглашало иногда на свои праздники жителей соседних больших городов.

Чрезвычайно интересно праздновался также Иванов день — древнейший праздник во славу Солнца. В это время, по древним верованиям, благословение проносится над каждой нивой, как благодатный ветерок, чудодейственные силы изливаются во всей своей полноте. Ночь перед этим днем горожанин проводил за городом. Когда наступали сумерки, на возвышенных местах разводились костры — "Ивановы огни", на высоком берегу реки зажигались деревянные обручи и скатывались вниз, к воде. Остававшиеся на эту ночь в городе также веселились. На городских площадях зажигали костры, через них перескакивали, вокруг них танцевали. Знаменитый итальянец Петрарка описывает подобное празднество, бывшее в Кельне. Когда, говорит он, наступили сумерки, из узких городских улиц потянулись к Рейну толпы женщин. Они были одеты в праздничные платья, украшены в изобилии благоухающими травами и цветами. Они двигались, бормоча какие-то странные, непонятные слова. Двигающаяся вереница спускается, наконец, к самой реке, и каждая из участниц процессии умывает себе руки речной водой. Петрарка удивлялся этому обычаю и не мог правильно истолковать его. Между тем, символическое значение его очевидно. Умывая руки в реке, несущей свои воды, а также и те капельки, которые падают с умываемых рук, в далекое море, женщины как бы смывали прочь всякое горе, всякие бедствия, заставляя реку уносить их подальше от города, от их жилищ, от их семейных очагов. В том же городе перед Ивановым днем появлялись на базаре пробуравленные со всех сторон глиняные горшки. Эти горшки быстро раскупались девушками-горожанками. Наполнив их высушенными лепестками роз, девушки вешали горшки где-нибудь повыше, над балконом, под кровлей. Наступал, наконец, ожидаемый вечер, и они зажигали их, как фонари. Был еще обычай кидать в огонь разные травы и при этом приговаривать, чтобы, подобно сгораемой траве, сгорело и всякое горе.

Из зимних праздников самым веселым было Рождество. Горожане наряжались, дарили детей, устраивали процессии. Нарядившись чертями, веселые толпы бродили по улицам, причем каждая имела своего предводителя или шафера. Один городской совет брал с таких шаферов денежный залог, который пропадал в том случае, если толпа, предводимая тем или другим шафером, совершала какие-либо бесчинства, входила в церкви или на кладбище. В иных, впрочем, городах всякие переряживания запрещались под угрозой строгого взыскания. Много веселились во время карнавала; наконец, в разных городах праздновались различными процессиями дни памяти того или другого святого.

Любимейшим развлечением в средние века были танцы, хотя на них смотрели не всегда благосклонно как духовные лица, так и городские советы. Когда прошло время такой неблагосклонности, городские правители стали давать разрешение на устройство особых танцевальных помещений. Иногда танцы устраивались и в зале городской ратуши, далеко, впрочем, не во всех городах. Танцы разделялись на несколько видов, но все они могут быть сведены к двум: один вид соединялся с прыганьем, отличался, так сказать, большей ширью, удалью; другой заключался в движениях спокойных, сводился к медленному и плавному круговращению. Собственно танцем назывался второй вид. Танцевали под музыку, но иногда и без нее. В таком случае прибегали к пению, причем пел кто-нибудь один или все присутствующие хором. Постепенно распространился обычай соединять танцы с играми. Если танцы происходили на свободе летом, по окончании их играли в мяч. Отсюда некоторые исследователи производят слово бал (der Ball, la balle — мяч).

Из игр в средние века были известны кегли, шахматы, шашки, кости и карты. Последние первоначально разрисовывались и раскрашивались от руки по установленному образцу и составляли видный предмет промышленности. Во многих городах игра в карты запрещалась. Это происходило оттого, что в первое время карты служили только для азартных игр. Например, один из участвующих вынимал какую-либо карту из колоды. На эту карту все присутствующие клали деньги. Если после этого подряд вынимались из колоды три или четыре карты той же масти, вынувший первую карту получал всю поставленную на нее сумму.

Но населению городов были знакомы и более высокие развлечения: они слушали песни мейстерзингеров и смотрели мистерии.

Вместе с развитием промышленности и торговли, с обогащением городов и улучшением их внешнего вида подвигалось вперед и умственное развитие городского населения. Когда в княжеских дворцах и рыцарских замках стали замолкать раньше гремевшие в них песни любви, поэзия перешла в города. Но она изменила здесь свой характер, превратилась в особую науку. Пение мейстерзингеров (мастеров-певцов) изучалось методически, по известным правилам. Мастера приняли за образец позднейших миннезингеров (певцов любви). Подобно людям, занимающимся одним ремеслом, поэты-горожане составляли целые общества, подобные цехам. В XIV веке им были дарованы (императором Карлом IV) известные права. После этого они стали быстро размножаться. Образцом для всех подобных обществ послужили певческие цехи Майнца, Франкфурта, Страсбурга, Нюрнберга, Регенсбурга, Аугсбур-га и Ульма. В одном городе певческое общество составлялось из представителей от разных ремесленных цехов, в другом — из мастеров одного и того же ремесла. Их поэзия сводилась, в сущности, к стихосложению. Ее эстетическое значение невелико. Но все же песни мейстерзингеров имели огромное влияние на городское население, просвещали, облагораживали его. "Они, — по выражению одного известного немецкого писателя, — служили хоть до некоторой степени соединительным звеном между будничным реализмом мастерской и миром идеалов". Все же они отрывали человека от житейских попечении, от ежедневной обстановки, от прозаических стремлений и давали некоторую пищу душе. Песни мейстерзингеров отличались нередко весьма возвышенным характером и теплотой чувства. Они составлялись только по известным образцам, которые были занесены в особую книгу правил стихосложения, известных под названием табулатуры (die Tabulatur). "В этих правилах, — говорит тот же писатель, — размеры стихов назывались зданиями, мелодии — тонами или напевами, причем попадаются странные вычурности. Таким образом, были синий и красный тон, желто-фиолетовый мотив, полосатый шафранный мотив, желтый мотив львиной кожи, короткий обезьяний мотив, жирный барсучий мотив". Ошибки против того или другого правила табулатуры назывались у них также весьма странно: слепое мнение, липкий слог, подставка, клещ, лжецветы... Тот из певцов, который еще не усвоил табулатуры, назывался учеником; кто знал ее — другом школы; кто умел петь несколько тонов — певцом; кто сочинял песни по чужим тонам — поэтом; кто изобретал новый тон — мастером. Поступавший в общество мейстерзингеров давал обет оставаться верным искусству, соблюдать честь общества, поступать всегда мирно, не осквернять песен мейстерзингеров пением их на улице. Потом он вносил определенную сумму денег и ставил две меры вина на угощение. На обыкновенных сходках мейстерзингеров и тогда, когда собирались они в винных погребах, им разрешалось петь светские песни. Но во время торжественных собраний своих в так называемых "праздничных школах" (Festschule), происходивших в церквях раза три в год, они пели исключительно духовные песни, сюжеты которых черпались из Библии или священных преданий.

Обыкновенные собрания происходили вечером в субботу и воскресенье. Местом сходки была ратуша или церковь. Слушателями были почетные бюргеры, мужчины и женщины. Очистившись от пыли и грязи мастерской, стихотворцы-ремесленники являлись сюда в праздничных одеждах. Главные места за столами занимали старшины общества (das Gemerk): то были казначей, ключарь, оценщик (критик) и раздаватель наград. На кафедре помещался певческий стул, на который садился каждый из участвующих в программе данного вечера. Один пел о Небесном Иерусалиме, другой — о сотворении мира, третий описывал Господа Бога, Живого от века до века и восседающего на престоле, у подножия которого воздают Ему честь, хвалу и благодарение лев, телец, орел и ангел. Пели также "о борьбе с турками, врагами христианства", "о трех достохвальных крестьянках". Иногда выступал певец с обличением современников в их порочной жизни. Во время пения оценщик со своими помощниками внимательно следили за ним, замечали достоинства и недостатки, а потом высказывали свое суждение. Если певец признавался достойным награды, он получал венок, сделанный из золотой или серебряной проволоки. За лучшее пение вручали его исполнителю бляху с изображением на ней царя Давида. Бляха эта прикреплялась к золотой цепи, которую надевали на шею. Самые лучшие песни вносились в особую книгу, хранившуюся у ключаря.

После торжественного собрания мейстерзингеры отправлялись обыкновенно в какую-либо корчму, чтобы провести вместе остаток радостного дня. Вот что рассказывает один из современников знаменитейшего мейстерзингера Ганса Сакса, родившегося в конце XV века, о собрании мейстерзингеров в корчме. "В корчме, — говорит он, — пили вино, которое одни, как, например, мейстер Кортнер (певший неудачно о сотворении мира), ставили в виде штрафа, а другие, как мейстер Бегайм, — в знак чести, потому что Бегайм получил награду в первый раз. Мейстерзингеры в числе шестнадцати человек вышли из церкви попарно и направились к корчме. Бегайм с венком на голове открывал шествие. Он обязан был наблюдать за порядком, а все остальные должны были повиноваться ему, все равно как одному из меркеров. Эти разряженные посетители представляли странную противоположность с корчмой, ветхой и закопченной внутри и снаружи. В длинной комнате стояли простые столы и скамьи, подобные тем, какие бывают в деревенских садах. Но веселое расположение духа да стакан доброго вина скрывали различные недостатки. Бегайм сидел на почетном месте... Я сидел возле Ганса Сакса. Теснимый соседями, я пододвинулся к нему вплоть и тут только рассмотрел его праздничный наряд. На нем была куртка цвета морской волны с многочисленными прорезями на груди; через прорези проглядывала рубашка, воротник которой, с многими складками, охватывал шею кругом. Рукава были из черного атласа и пышно располагались вокруг руки благодаря пластиночкам из китового уса; подобно куртке, были прорезаны и рукава, из-под которых поэтому видна была подкладка. Посреди стола стоял бочонок. Один из мейстеров был обязан цедить из него вино".

Одним из участников предложен был вопрос: "Скажите мне, друзья, если знаете, кто самый искусный работник?"

    Jhr, Freunde, saget mir, wenn ihr wisst,
    wer wohl der kiinstlichste Werkmann ist?

Конечно, это плотник, отвечал один из мейстеров стихами, кто же когда-либо мог сделать подобное тому, что сделал он? Благодаря шнурку и наугольнику плотнику известны и высочайшие зубчатые стены, и самое глубокое дно... Он построил крепкий ковчег, в котором находился патриарх Ной; в то время, когда кругом бушевали волны, Ной отдыхал в полной безопасности... По мудрым указаниям он построил Божий город, Иерусалим, величественный и великолепный дворец мудрого Соломона. Подумайте, наконец, о лабиринте: кто же искуснее Дедала?

    Das ist fiirwahr der Zimmermann;
    Wer hat es ihmjemals gleichgethan?
    Durch Schnur und Richtscheit ward ihm kund
    die hochste Zinn und der tiefste Grund...
    Er zimmerte die starke Arch.
    darin Noas war, der Patriarch;
    wie rings auch brausete die Flut,
    er ruhte in ihr in sicherer Hut...
    Er zimmerte nach weisem Rat
    Jerusalem, die Gottesstadt,
    des weisen Salomo Konigshaus,
    das fiihrte er machtig und prachtig aus.
    Denkt an das Labyrinth zum Schluss:
    Wer ist geschickt wie Dadalus?

Другой из присутствующих воспел каменщика, "строящего на оборону всем крепкие стены и башни и воздвигающего своды, что высоко подымаются в воздушном пространстве". К тому же дерево гниет, а камень остается камнем — каменщик должен быть на первом месте.

    Das Holz verfault, der Stein bleibt Stein:
    Der Steinmetz muss der erste sein.

Певец упомянул и о падающей Пизанской башне, и о высоком храме Иерусалимском, о Вавилонской башне, что возвышалась до небес, о гробнице царя Мавсола, о пирамидах, искусственных горах, которые превышают все другие работы.

    Die Pyramiden, die kiinstlichen Berg,
    Sie uberragen weit alle Werk.

Ганс Сакс, возражая певшим до него, воспел живописца, который воспроизводит то, что Господь Бог создал в начале призывом Своего Божественного Слова, — траву, листву, цветы на полях и в лесу, летающую по воздуху птицу, самый лик человеческий, который в работе живописца является совсем как живой. Живописец властвует над всеми стихиями, над яростью огня, над морскими волнами, изображает дьявола, ад и смерть, рай, ангелов и Самого Бога, открывая все это нашему взору таинственным своим искусством: красками, светом и тенью...

    ... was zu Anfang Gott erschuf
    durch seines gottlichen Wortes Ruf,
    das schaffet der Maler zu aller Zeit:
    Gras, Laubwerk, Blumen auf Feld und Heid,
    den Vogel, wie in der Luft er schwebt,
    des Menschen Antlitz, als ob er lebt.
    Die Elemente beherrschet er all,
    des Feuers Wut, des Meeres Schwall.
    Den Teufel malt er, die Holl und den Tod,
    Das Paradies, die Engel und selbst Gott,
    das macht er durch Farben, dunkel und klar,
    mit geheimen Klinsten euch offenbar.

Один из певцов возразил Гансу Саксу следующее: "Огонь, изображенный живописцем, не согревает нас; солнце его не дает ни света, ни блеска; в плодах его нет ни вкуса, ни сока; травы его не имеют ни запаху, ни целебной силы; у его животных нет ни мяса, ни крови; вино его не придает ни веселья, ни мужества".

    Sein gemaltes Feuer warmt uns nicht,
    seine Sonne spendet nicht noch Licht,
    sein Obst hat weder Schmak noch Saft,
    seine Rrauter nicht Duft und Heilungskraft,
    seine Tiere haben nicht Fleisch noch Blut,
    seine Wein verleiht nicht Freud und Mut.

Но Ганс Сакс привел еще три доказательства в пользу живописца: "Он запечатлевает в нашей памяти все то, что история хранит, как драгоценный завет предков... он учит, что злоба приносит несчастье, а благочестие — почет и счастье... наконец, всякое искусство находит свое основание в живописи: каменщик, золотых дел мастер и столяр, резчик, ткач, архитектор — никто не может обойтись без нее, почему древние и считали ее за лучшее искусство".

    Was bewahrt die Geschichte als Vermachtniss,
    Das pragt sie uns ein in unser Gedachtniss...
    er lehret, wie Bosheit uns Missgeschick,
    wie Frommigkeit bringet Ehr und Gliick...
    Der Steinmetz, Goldschmied und der Schreiner,
    Hemschneider, Weber, der Werkmeister, keiner
    entbehret sie je, weshalb die Alten
    sie fur die herrlichste Kunst gehalten.

Так пел поэт. Его противники замолчали. "Исполненный искреннего удовольствия, — говорит современник, — я ударил его по плечу и дал ему понять, что он пел по душе мне. Все рукоплескали ему, и Михаил Бегайм не был тут последним. Он снял с себя венок и надел его на голову Ганса Сакса, талантливого нюрнбергского башмачника".

Кроме песен мейстерзингеров, духовное наслаждение доставляли горожанам мистерии. Мистериями назывались театральные представления на сюжеты, заимствованные из Священного Писания. Сперва они составляли часть той или другой церковной службы и разыгрывались в церквях, а потом перешли на кладбища и городские площади. Актерами были духовные лица, воспитанники и члены особых обществ, составлявшихся с этой целью. Со временем их стали разыгрывать странствующие актеры. На площади устраивалась дощатая эстрада, а на ней — сцена, открытая со всех сторон и защищенная от непогоды лишь кровлей. На эстраду вела лестница. Воображению зрителей предоставлялся полный простор. Обстановка сцены была незатейлива до крайности. Если требовалось изобразить холм или гору, ставили бочку, а зрители уже понимали, в чем дело. Костюмы актеров были обыкновенные, т. е. современные не изображаемому событию, а зрителям его. Только лица, представлявшие Бога Отца, ангелов и апостолов, одевались в священные одежды, а Христос изображался в виде епископа. Игра начиналась с того, что действующие лица выходили на сцену и занимали свои места при звуках музыки. Затем всех призывали к порядку, и начинался пролог, который приглашал зрителей помолиться Богу, чтобы предпринимаемое дело имело успех. Представление заканчивалось иногда хоровым пением, в котором принимали участие все присутствующие. Например, одна мистерия, изображавшая жизнь Христа Спасителя до самого Вознесения, заканчивалась эпилогом, представлявшим триумф Христовой Церкви. На сцену выходили два действующих лица, под которыми истолкователь, всегда находившийся при сцене, просил разуметь Церковь и Синагогу. Первая была окружена христианами, вторая — евреями. Между Церковью и Синагогой начиналось прение о вере, о превосходстве той или другой веры. Тут же на сцене стоял и св. Августин. Тогда несколько евреев, убежденных речами Церкви в превосходстве христианской веры, подходили к св. Августину и просили его, чтобы он крестил их. Желание их приводилось в исполнение. При виде этого Синагога затягивала жалобную песню, и венец падал с головы ее. Церковь отвечала гимном торжества. Св. Августин приглашал всех зрителей присоединить к этому пению и свои голоса. Получался грандиозный финал,

Для некоторого ознакомления с мистериями остановим свое внимание на двух-трех отрывках из "Мистерии о десяти девах". Архангел Гавриил предупреждает дев о скором приходе жениха-Христа. Каждая строфа его речи, кратко излагающей земную жизнь Спасителя, заканчивается словами:

"Некогда было спать жениху, которого вы ожидаете". Неразумные девы приходят к мудрым и говорят им:
"Мы, девы, пришли к вам. Мы пролили масло по своей небрежности. Мы хотим просить вас, как сестер своих, на которых мы полагаемся. Достойные сострадания, жалкие, мы слишком долго спали".

"Вы можете нас небу возвратить, хоть с нами, несчастными, и случилась беда; ведь мы — ваши спутницы, ведь мы — ваши сестры. Достойные сострадания, жалкие, мы слишком долго спали". "Уделите масла для наших лампад, будьте милостивы к неразумным, чтобы не были мы прогнаны от дверей, когда жених позовет вас в чертоги. Достойные сострадания, жалкие, мы слишком долго спали".

Мудрые девы посылают неразумных к купцам, которые торгуют маслом. Купцы отказывают им и направляют их снова к мудрым девам. Неразумные изливают свое горе в следующих словах:

"Увы, несчастные! До чего дошли мы! Мы не находим того, что ищем. Нам не суждено быть на свадьбе. Достойные сострадания, жалкие, мы слишком долго спали".

"Услышь, жених, голоса рыдающих, вели отпереть двери и для нас, исцели наше горе!"

После этого приходит жених-Христос и говорит им:

"Аминь глаголю вам, не знаю вас, потому что нет с вами света, а все скрывающие его уходят, далеко уходят от порога этого чертога.* Идите прочь, жалкие, несчастные! Обречены вы на вечные муки и будете низвержены в ад".

Тогда являются демоны, хватают их и низвергают в ад.

В одной из пасхальных мистерий изображается Мария Магдалина до обращения ко Христу и после обращения. Сперва она воспевает мирские удовольствия и объявляет, что признает лишь одну заботу — заботу о своем теле. "Наслаждения мирские, — поет она, — сладки и приятны; обращение с миром усладительно и прекрасно: я хочу сгорать от постоянного желания мирских утех, веселья мирского избегать не желаю. Я готова положить свою жизнь за мирскую радость; не заботясь ни о чем другом, я стану заботиться только о своем теле, его я разукрашу различными красками". Она отправляется к купцу, покупает себе снадобья, придающие свежесть лицу, покупает духи. Накупив всего, за чем она приходила к купцу, Магдалина возвращается домой. Здесь ей во сне является ангел и объявляет, что в доме Симона находится тот Иисус Назорей, который отпускает народу грехи. Ангел исчезает, а Магдалина, проснувшись, поет ту же самую песнь о прелестях мира и снова засыпает. Видение повторяется и на этот раз производит в Магдалине полный переворот. Проснувшись, Магдалина начинает сокрушаться о своих грехах. "Увы! прошедшая жизнь, жизнь, полная зол, постыдный поток, гибельный источник! Увы, что стану я делать, несчастная, исполненная грехов, оскверненная нечистой скверной пороков?" Сбросив с себя пышные наряды, она одевается в черное платье и приходит к купцу за дорогими ароматами. Потом она отправляется в дом Симона и поет со слезами: "Теперь я пойду к врачу, я — позорно больная, требующая врачебной помощи! Мне остается принести к нему слезные обеты и сердечные сокрушения. Я слышу, что он исцеляет всех грешников". Дальнейшее действие согласно с евангельским повествованием о грешнице. (Наиболее подробное у Ев. Луки, VII, 36-50.)

Мистерии понемногу начинали терять свой религиозный характер, но совершалось это постепенно: мало-помалу привносилось в них светское начало, стали отражаться в них различные современные события. В одной пасхальной мистерии, разыгранной в XV веке в г. Висмаре, представлен Люцифер. Он сидит в бочке, которая должна изображать ад. Видя, что все его планы рухнули, так как Христос пострадал и воскрес и дело Искупления совершилось, он приходит в страшную ярость. Он рассылает подвластных ему демонов во все концы земли, чтобы они совращали людей с пути истины и таким образом лишали их вечного блаженства. Демоны не надеются на успех и своими сомнениями делятся с повелителем. Тогда Люцифер посылает их всех в Любек, в котором, без всякого сомнения, они найдут обильную жатву. Дело в том, что в ту пору, когда разыгрывалась настоящая мистерия, Висмар находился во вражде с Любеком.

В том же XV веке воспитанники высших школ и студенты университетов разыгрывали в некоторых городах комедии римского поэта Теренция. Само собой, что эти комедии переделывались и большая часть их переводилась на немецкий язык. Народ очень любил подобные театральные представления: чтобы посмотреть на них, сходились в город и жители окрестных мест.

+1

5

Волшебство и тайная философия

Прежде чем говорить о вере в чудесное, сверхъестественное, в колдовство и чары, вере, проявлявшейся всегда и везде, но особенно характеризующей средние века, необходимо сказать несколько слов о мировоззрении средневекового человека.

Он представлял себе, что Земля расположена в самом центре Вселенной, составляет как бы ее ядро. Ее окружают одна за другой десять сфер, десять колоссальных шаров, помещающихся друг в друге. В семи первых, ближайших к Земле сферах с неодинаковой скоростью круговращаются Солнце, Луна и пять планет. Их круговращение сопровождается чудесной музыкой, музыкой сфер. В восьмой сфере расположены прочие светила: одни из них, бестелесные и невесомые, свободно носятся в пространстве, другие прикреплены к своду сферы. Девятая сфера — кристаллообразная, десятая — пламенная (Empyreum); в последней царствуют Бог Отец, Бог Сын, Бог Дух Святой и живут главнейшие святые; остальные распределены, смотря по степени их совершенства, в других небесных сферах. Денно и нощно святые угодники с лучезарными венцами на головах, в белых и радужных одеяниях, воспевают Творца и предстательствуют за людей. Все эти сферы — обиталище Бога, святых и ангелов. Противоположность ему составляет обиталище сатаны, падших ангелов и отверженных душ — ад, находящийся в центре Земли. Таким образом, по средневековым воззрениям, существуют два царства: царство Божие — царство света и царство сатаны — царство тьмы. Эти царства постоянно враждуют между собой. Все существующее в мире, все происходящее в нем имеет свое начало в котором-либо из них. В мире проявляется действие двух сил: силы света и силы тьмы. Как ангелы светлые имеют свой определенный образ: лучезарные, прекрасные, легкокрылые, переносятся они, по повелению Божию, с одного места на другое, так и посланники сатаны должны иметь свой собственный вид: они наделялись в средние века теми же внешними признаками, которыми обладали когда-то, в греко-римском мире, фавны, сатиры и кентавры, а именно рогами, козлиными ногами, копытами, шерстью. Как ангелы прекрасны, так посланники сатаны отвратительны. Однако, в силу особенных свойств своих, они могут принимать на себя любой образ, превращаться в какую угодно форму. Как существовали люди, своей жизнью заслужившие особую милость Божию, так появляются порой люди, которые сближаются с сатаной, входят в особые сношения с ним, заключают с ним особенные договоры. Сатана за это покровительствует им и чрез них творит в мире зло. Люди, по средневековым понятиям, сносились с нечистой силой из различных целей: для получения красоты, славы, богатства или таких познаний, которые никому не доступны, которые может открыть только "черная магия". Так называлось колдовство.

Жил-был когда-то "муж великого ума и быстрого соображения, способный и расположенный учиться". Звали его Фаустом. Он сделался ученым богословом, но богословие не удовлетворило его. "Священное писание, — говорит народная легенда, — он забросил далеко за дверь или положил под лавку, ибо он имел безрассудную и надменную голову, и его звали всегда созерцателем". И стал он рыться в книгах черной магии. "Он привязал к себе орлиные крылья и хотел исследовать и небо, и землю, все до основания". Но откуда узнать все это? И вот он решился обратиться к сатане, вызвать его, а как вызвать дьявола, он вычитал из таинственных книг. Он пошел ночью в густой лес и стал вызывать нечистого духа. Сначала дух не повиновался, но потом стал показываться в различных образах, страшных и ослепительных, наконец, принял вид седого монаха. То не был сам сатана, но один из подвластных ему духов, по имени Мефистофель (Mephostophiles, откуда у Гете Мефистофель). Последний, познакомившись с Фаустом, приглашает его на свидание в следующую полночь. Происходит второе свидание. Фауст ставит свои условия: он хочет, чтобы исполнялись все его желания, чтобы дьявол всегда сопровождал его и был бы видим только ему одному. Дух тьмы также ставит условия: Фауст должен отпасть от Бога, возненавидеть христианскую веру и, по истечении установленного срока, отдать свою душу сатане. Они ударяют по рукам. "В этот час отпадает от Бога этот нечестивый человек. Отпадение это, — продолжает народная легенда, — есть не что иное, как его высокомерная гордость, отчаяние, смелость и дерзость. С ним было то же, что с великанами, о которых пишут поэты, что они хотели поставить горы на горы и воевать с Богом, или даже то, что случилось со злым ангелом, который восстал против Бога. Кто хочет высоко вознестись, тот падает глубоко вниз". Злой дух не верит слову Фауста и требует расписки. Фауст делает надрез на своем теле, извлекает несколько капель крови и пишет ими требуемую расписку. Но в самый решительный момент он получает предостережение от своей собственной крови. Капелька крови изображает два слова: "Беги, человек!" Но все напрасно, и договор был заключен. Продав свою душу сатане, Фауст приобрел временное благополучие: он становится знаменитым астрологом, прорицателем, предсказателем погоды, и все его желания исполняются. Нечистая сила деятельно помогала ему в различных обстоятельствах его жизни. Раз Фауст занял у одного еврея значительную сумму денег и обещал отдать ему через месяц или деньги, или свою правую ногу. Прошел месяц. Фауст не мог или, лучше сказать, не хотел уплатить долга. Безжалостный еврей отрезал ему ногу. Но скоро отрезанная нога начала разлагаться; тогда еврей бросил ее в реку. Недолго спустя после этого Фауст призвал к себе еврея и, предлагая ему деньги, потребовал у него свою ногу. Еврей объявил с ужасом, что бросил ее в реку. Фауст засмеялся и сказал ему: "Ну, проклятый жид! в таком случае я тебе не заплачу". Не успел еврей выйти из комнаты Фауста, как последний стоял уже на обеих ногах. В одном винном погребе Фауст угощал своих гостей винами всех сортов, пробуравливая перед каждым гостем отверстие в столе, а из отверстия вытекало любое вино, по желанию. В другом винном погребе (в Лейпциге) Фауст держал с хозяином пари, говоря, что он, без всякой помощи, может вынести из погреба большую бочку вина. За такой подвиг хозяин обязывался подарить ему эту бочку. Разумеется, хозяин согласился. Но каково же было его изумление, когда Фауст сел на бочку верхом и вылетел на ней из погреба! Бочка была после этого живо опорожнена Фаустом и его товарищами-студентами. Но вот настал срок договора с нечистой силой. В полночь поднялась страшная буря, в комнате Фауста слышались вопли и стук. На приятелей Фауста, спавших в соседней комнате, напал такой страх, что они не осмелились войти к Фаусту. Страшная ночь миновала, а с ней миновал и ужас. Когда рассвело, они вошли в комнату Фауста и увидели, что и стены, и столы были обрызганы кровью, а Фауста не было. Потом нашли его труп на дворе, растерзанный, с раздробленной головой; нечистая сила, овладев душой Фауста, вытащила его труп из комнаты и выбросила на двор. Сказание о Фаусте вполне верно характеризует средневековые верования в нечистую силу, средневековые воззрения на черную магию.

По тогдашним понятиям, договор с нечистой силой могли заключать и женщины. Такие женщины, отрекшиеся от Христовой веры и отдававшиеся сатане, назывались ведьмами. Ведьмы занимались колдовством. Подозрение в колдовстве могло быть возбуждено всем, от самого великого до самого малого, от самого важного до самого смешного. И в необыкновенной красоте, и необыкновенном безобразии, и в выдающейся глупости, и выдающемся уме — во всем могли найти признаки колдовства, сношений с нечистой силой. Я расскажу вам правдивую историю одной женщины, которую провозгласили ведьмой и которая сама считала себя таковой. Жила эта женщина немного позже того времени, к которому приурочиваются настоящие очерки, но в ее истории встречаются такие черты, которые придают ей общее значение. Звали эту женщину (Abeike Bleken) Абельке Блекен. Она была дочерью крестьянина. Кто видел хоть раз ее розовое личико, тот и во время зимы испытывал светлое весеннее чувство, вызывавшееся воспоминанием о ней. Она была радостью и утехой своих родителей. Все любили ее. Много женихов искали ее руки, но она не хотела выходить замуж. Прошли годы. Родители ее умерли. На оставшиеся после них деньги она купила себе домик, завела хозяйство и жила, как говорится, припеваючи, в полном довольстве. Только живет она одна-одинешенька. Вот и стала распространяться молва, что Абельке ждет своего жениха, который служил прапорщиком в наемном войске и ушел с ним в дальнюю сторонку, но обещал вернуться и жениться на Абельке. А годы все шли да шли за годами. Абельке по-прежнему живет одиноко, и все-то у нее идет хорошо; щедро она одаривает нищих, а еще щедрее — бедных солдат. Когда она бывает на людях, в гостях, на какой-нибудь пирушке, она веселится со всеми. Когда же остается одна в своей горенке, подолгу сидит грустная на одном месте и горько, горько плачет. И стали рассказывать люди, что, выходя попозже вечером из города, видывали ее в поле, на перекрестке дорог, у креста или у каменной голгофы, как она стоит там, смотрит в даль, которую заволакивают вечерние сумерки, и ломает себе руки, и громко вздыхает... А годы все шли за годами. Много было пережито людьми радостей, много было вынесено и горя. Из ее добрых соседей, друзей ее юности, многие уже покоятся вечным сном под каменной плитой, под сенью древесной: свежий ветерок шевелит веточки и листья, тени их движутся на могиле, залетная птичка отдыхает над ней и поет свою милую песенку. Все чужие люди вокруг. Они не знают, как хороша, как добра была Абельке. Голова ее поседела, стройный стан ее сгорбился, очаровательные черты и краски лица исказились и поблекли; только одни глаза светятся чудным огоньком. Подозрительно смотрят встречающиеся с ней люди на этот чудный огонек. Живет она теперь совсем одиноко. С ней живет ее любимый кот, жмется у ног ее, мурлычет ей свои песенки. И стали ходить про нее недобрые слухи. Кто-то пустил слух, что по ночам в трубу, чернеющую на крыше ее дома, влетает огненный дракон. Все стали сторониться ее. На улице делают вид, что ее не замечают, или едва-едва отвечают на ее приветствие. Тогда она стала еще более замыкаться в своем домике и только по вечерам выходила на дорогу, где высится каменный крест, или на кладбище. Сперва еще она посещала церковь, но и там всякий боится стать с ней рядом; перестала она и в церковь ходить. Нищие перестали принимать от нее милостыньку, отдают ее назад и начинают после того усердно креститься, как будто открещиваясь от нечистой силы; перестала она подавать милостыню. Уже нищие не поют больше перед дверью ее дома молитвы Господней. Наконец и старые слуги покинули ее. Хозяйство Абельке расстроилось: град побил ее жатву, гроза сожгла ее дом. Ее двор и пашня были проданы, и она сделалась нищей. О чем раньше говорили потихоньку, стали теперь говорить вслух: Абельке Блекен — ведьма. Тяжело было жить бедной женщине. Но она не смирилась; в ее груди зажглось пламя мести. "Если они поступают со мной как с ведьмой, хорошо же, я и буду ведьмой и стану ям вредить, наносить им всякое зло, всякое горе". Она задумала обратиться к волшебству, хотя и знала, что за это ей будет грозить смерть. Смерть все же лучше той жизни, которую она вела. И вот она сошлась с одной известной колдуньей; колдунья эта умела завязывать магические узлы, приносившие людям несчастье. Она сошлась с пастухом, которому были ведомы травы и коренья волшебного свойства. Нашлись у нее и еще союзники, такие же бедняки, такие же несчастные, как она сама. И стала наша Абельке колдовать и опаивать вредными травами, вредить людям, пока наконец она не попала в руки судей. И вот она стоит перед ними в оковах. На судейском столе — распятие и Библия. Тут же около — палач. "Хочешь ли ты, — спросил ее судья, — воздать поклонение Богу и сознаться открыто, что ты заключила с дьяволом союз, что ты — проклятая ведьма?" В темных глазах несчастной женщины вспыхнул огонек злобной насмешки. Лицо ее покрылось смертельной бледностью. "Нет, не хочу..." — отвечала она. Прибегли к пыткам. Страшная боль, необыкновенное нервное расстройство заставили ее говорить. И она Бог знает что наговорила на себя. Она даже называла по имени нечистого духа, будто бы являвшегося ей. Ответы, дававшиеся ею, были записаны судьями и сохранились до нашего времени. Пытки и ужасная тюрьма сделали свое дело. А тюрьмы тогда были ужасны. В этих конурах устроены были большие, толстые доски, поднимавшиеся и спускавшиеся на винтах; в досках были прорезаны дыры, а в них продевали руки и ноги заключенных, так что последние были совершенно лишены употребления своих членов. В тюрьмах бывал такой холод, что ноги у арестантов иногда совсем отмерзали. В некоторых господствовал постоянный мрак. Подобная тюрьма довела бедную Абельке до отчаяния. Над ней был произнесен обычный приговор. На городской площади был разложен костер, а на этом костре была сожжена несчастная Абельке Блекен. Она была не первая и не последняя. Подобных ей, таких же несчастных и так же оканчивавших свою жизнь, было немало. В средние века суеверие вторгалось даже в область науки. В этом отношении особенно обращают на себя внимание астрология и алхимия. Астрология, унаследованная новыми народами от глубокой древности, учила читать таинственные письмена полуночного неба, гадать по положению небесных светил. Астрологи старались обыкновенно угадать будущность человека. И вот, когда рождалось в какой-либо семье дитя, а родители желали узнать, будет ли оно счастливо или нет, они обращались за ответом к астрологам, просили их составить гороскоп новорожденного. Составлялся гороскоп таким образом. Все небесное пространство астрология разделяла на двенадцать областей, которые назывались солнечными домами. Один из них был домом жизни, другой — богатства, третий — здоровья, почестей и т. д. Звезды предсказывали новорожденному ту или другую будущность уже самым положением своим в известной области. Кроме того, каждое светило имело еще свое частное значение и влияние на судьбу человека. Кто рождался под знаком Марса, тому суждено было сделаться героем, знак Меркурия сулил богатства и т. д. Собрать все данные в одно целое, истолковать их мнимый смысл и значило составить гороскоп.

В заключение заглянем в лабораторию алхимика. Над городом спустилась ночь, погасли огни в домах, протянулись через улицы цепи, только кое-где теплится огонек перед изображением Девы Марии. Да на краю города, в глухом переулке, светится огонь сквозь круглые стеклышки отдельного домика и несется дымок из трубы. Толкнем перед собой дверь, перешагнем за порог этого дома. Перед нами подобие какой-то мастерской. В углу — большой очаг, а на нем разложен огонь, озаряющий причудливую обстановку комнаты. Кругом — склянки, разнообразные сосуды, колбы, металлические стержни, большие книги в тяжелых кожаных переплетах с застежками. Среди этой обстановки движется человек в длинном темном одеянии, с шапочкой на голове, с огромной белоснежной бородой. По временам он отходит от своего стола, поставленного вблизи очага, садится у последнего и начинает раздувать мехами убавляющийся огонь в очаге. Тогда пламя вспыхивает, ярче озаряет комнату, а там над крышей увеличивается дым и вылетают иногда искорки. Что это за человек? Это и есть алхимик. Уже много лет занимается он здесь, отыскивает философский камень, трудится над составлением жизненного эликсира, т. е. такого средства, которое сделало бы людей бессмертными или, по крайней мере, значительно продлило бы их жизнь. Алхимики полагали, что всякий металл состоит из двух частей — серы и ртути, что несколько металлов, соединенных вместе, могут образовать один металл; например, золото может быть добыто из соединения нескольких простых, неблагородных металлов. "Золото, — говорит мавританский писатель Гебер (780—840 гг.), — составлено из самого тончайшего Меркурия (ртути) и немногого количества очень чистой серы, прозрачной и плотной, красноватого несмешанного цвета. Так как сера эта не всегда бывает одинаково оцвечена подобным цветом, то и золото бывает различно, т. е. более или менее желто. Когда сера нечиста, груба, красна, влажна и когда она смешана с грубым и нечистым Меркурием в таких частях, что ни одного из этих элементов нельзя определить, то из их обоюдной смеси воспроизводится Венера (медь). Если сера не имеет надлежащей плотности и оцвечена нечистым белым цветом, если так же нечист Меркурий, и отчасти плотен, и притом в состоянии улетучиваться, и не самого чистого белого цвета, то от смеси этих двух составных частей происходит Юпитер (олово)". Такова была теория о природе и составе металлов, послужившая основанием стремлений алхимиков. Она вызвала надежду на возможность видоизменения металлов и превращения их в благороднейшие. Главная цель алхимиков сводилась к тому, чтобы отыскать, в каких размерах необходимо смешивать эти металлы. А для этого необходимо разложить золото на составные части или с помощью какой-либо кислоты, или при посредстве огня. В возможность отыскать разрешение данной задачи верили даже лучшие и самые светлые умы. Общество, конечно, вполне разделяло эту веру. Короли давали алхимикам даже особые грамоты, особые патенты, уполномочивали их отыскивать средство "превращать неблагородные металлы в золото и серебро". Постепенно установилось верование, что таким волшебным средством является "философский камень". С ХII столетия алхимики говорят о философском камне как об определенном веществе. Но показания их об этом таинственном веществе разноречивы. Один из алхимиков, уверявший, что он не только видел философский камень, но и держал его в руках, описывает его как тяжелый, блестящий порошок шафранно-желтого цвета. Другой определяет его как твердое, прозрачное, гибкое и хрупкое тело темно-рубинового цвета. Одни из алхимиков приписывают ему желтый, другие — красный цвет. Но рядом с этим неизвестный автор одного алхимического трактата уверяет, что философский камень соединяет в себе все цвета и бывает не только желтого или красного, но еще белого, зеленого и синего цветов. От философского камня, называемого великим средством, алхимики отличали малый философский камень, превращавший, по их мнению, неблагородные металлы не в золото, а в серебро, Если алхимик, работая над изготовлением философского камня, делал какое-либо упущение, если не достигал в выработке его надлежащего совершенства, в результате получалось не великое средство, а малый философский камень. Малый камень, по представлениям алхимиков, отличался блестящим белым цветом, почему и носил прозвание белой тинктуры. Начиная с ХIII столетия алхимики стали приписывать настоящему философскому камню два новых свойства: излечивать почти все болезни и продолжать человеческую жизнь. Очень может быть, что поверье о возможности при посредстве философского камня излечивать болезни возникло из буквального понимания фигуральных, метафорических выражений, которые употреблялись и Гебером. Так, например, он говорит: "Принеси мне шесть больных, чтобы я вылечил их". Эти фигуральные слова Гебера могут быть переданы на обычном языке таким образом: "Принеси мне шесть неблагородных металлов, чтобы я превратил их в золото". Такой перевод вполне согласуется с другой теорией алхимиков. Природа, гласит эта теория, старается всему, ею производимому, придать вид наибольшего, конечного совершенства; она постоянно стремится производить только одно золото. На происхождение других металлов алхимики смотрели как на результат какого-нибудь случайного расстройства, какого-либо ненормального уклонения. Естественно было, при таких взглядах, считать неблагородные металлы больными. Но было бы слишком односторонне приписывать возникновение мысли о врачевании всех болезней и о продлении человеческой жизни при посредстве философского камня только одному неправильному переводу арабского текста. Несомненно, что самый характер перевода вполне согласовался со смутными стремлениями людей того времени. Не следует упускать из виду, что и в наше время очень и очень многие люди верят в существование всеисцеляющих средств. Мысль же об исцелении всех недугов естественно наводит на мысль о продлении жизни и даже о бессмертии. В наше время высказывали мысль о бесконечном продлении человеческой жизни очень почтенные люди. Эта мысль так сладка, так обворожительно приятна человеческому сердцу. Для осуществления этой таинственной и необычайно заманчивой мысли алхимики трудились над выработкой жизненного эликсира.

У одного из наших поэтов (графа А. К. Толстого) есть неоконченное произведение "Алхимик", в котором выведен знаменитый испанский алхимик Луллий. Как-то раз, проезжая верхом через площадь г. Пальмы, говорит легенда о Луллий, он был поражен необыкновенной красотой одной дамы, шедшей в собор. Когда дна вошла в храм, Луллий, недолго думая, как бы повинуясь какой-то таинственной силе, въехал туда же на коне...

    Раздался шум.
    Невнятный ропот
    Пронесся от открытых врат,
    В испуге вдруг за рядом ряд,
    Теснясь, отхлынул — конский топот,
    Смятенье — давка — женский крик —
    И на коне во храм проник
    Безумный всадник.
    Вся обитель,
    Волнуясь, в клик слилась один;
    "Кто он, святыни оскорбитель?
    Какого края гражданин?.."

Но всадник, не смущаясь всеобщим волнением и негодованием, отыскивает ту, которая была невольной виной его проступка, ц наконец нашел ее. В пламенной речи он изъяснил ей охватившее его чувство. Чтобы избавиться от безумца, прекрасная сеньора задала ему трудную задачу. По ее мнению, для полного счастья им не хватает только одного —

    Оно возможно; жизни нить
    Лишь стоит чарами продлить,
    Я как-то слышала случайно,
    Что достают для этой тайны
    Какой-то корень или злак,
    Не знаю где, не знаю как.
    Но вам по сердцу подвиг трудный —
    Доставьте ж этот корень чудный,
    Ко мне вернитесь — и тогда
    Я ваша буду навсегда!

Безумец согласился и сделался алхимиком. Алхимики отдавались своему делу всеми силами души. Целая жизнь посвящалась ему. Недоконченный опыт, прерванный смертью алхимика, переходил в руки его сына. Нередки Были случаи, когда внук алхимика получал от своего деда, как дорогое наследство, добытые им результаты и наставления для дальнейшей работы. Алхимики выработали свой собственный таинственный язык. Так, например, желтый лев обозначал на этом языке все желтые сернистые соединения, красный лев символизировал киноварь и т. п. В тождественном значении со словом "лев" употреблялось слово дракон. Черный орел (или василиск) обозначал все черные сернистые соединения и в особенности черную сернистую ртуть. Таинственная на первый взгляд фраза "черный орел превращается в красного льва", переведенная на обыкновенный язык, обозначает, что черная сернистая ртуть может быть превращена в киноварь. Рядом с условным символическим языком у алхимиков были в большом употреблении символические изображения. Так, например, фантастические саламандры, по мнению алхимиков, жившие в огне, изображались ими в виде ящериц, увенчанных венком и окруженных пламенем. Наивная вера последователей тайной философии населяла все стихийные начала подобными сказочными существами. Сами цвета приобретали в их глазах особенное, таинственное значение. Самым таинственным из них был желтый цвет. Все растения с желтыми цветами, корнями или соком считались представителями золота и Солнца. И здесь нередко под заманчивым названием скрывался самый обыкновенный предмет. Под таинственной золотой тинктурой разумелся часто настой желтоцвета или подсолнечника. Вообще, таинственность была необходимым условием существования алхимиков. Они намеренно затуманивали свою речь, свои сочинения, как будто опасаясь, чтобы при ясном изложении их открытия не сделались достоянием простых, не посвященных в тайны их священного искусства смертных. Они как будто стремились затруднить свое искусство и для тех, кто стремился сделаться его поклонником. "Только между этими противоречиями и этой ложью, — говорит один из известнейших алхимиков, — мы можем отыскать алхимическую истину; только между этих терний мы можем сорвать таинственную розу". "Скрывай эту книгу, — говорит другой алхимик, — на груди твоей и не предавай ее в руки невежд, потому что она заключает тайну всех философов..." "Тот, кто откроет эту тайну, умрет от апоплексического удара".

Таинственности изложения алхимических книг вполне соответствовали и сами заглавия их. Вот некоторые из этих заглавий: "Договор заоблачного пространства с землей", "Недосказанное слово", "Истинное сокровище человеческой жизни". Истинные служители алхимии, конечно, твердо веровали в возможность достижения своей цели и приносили в жертву своему делу и все силы, и здоровье, и саму жизнь. В рассказе о трагической смерти Фауста, любимого героя народной поэзии, несомненно, кроется зерно исторической правды. В народной памяти сохранились случаи такой внезапной, загадочной смерти служителей магии. Трудясь над соединениями различных веществ, они легко становились жертвами вызываемых ими самими взрывов. Не умея объяснить этих вполне естественных явлений, народ приписывал их дьяволу и заставлял последнего играть деятельную роль в жизни и смерти алхимиков — так преломлялась действительность в народном воображении; так создавались народные сказания, и в числе их сказание о докторе Фаусте. И сами стремления алхимиков, и те результаты, которых они достигали нередко неожиданно для себя, и та таинственность, в какую они облекали все свои действия, были причинами того, что простой, да и непростой народ смотрел на них как на людей, имевших сношения с нечистой силой. Многие из алхимиков сами считали безусловно необходимыми сношения с таковой и предлагали в своих трактатах различные формулы для заклинания духов, которые служили бы им в их таинственной работе. Не раз алхимики попадали в железные когти неумолимой инквизиции и дорого платили за свою деятельность, умирая на костре после бесчеловечных пыток, сопутствовавших допросу. Но, витая среди неосуществимых грез, алхимики делали попутно весьма важные для науки открытия. Так, например, тот же Луллий, легенда о котором была только что передана, открыл азотную кислоту. Первой замечательной личностью из христианских алхимиков был Альберт фон Больштедт, живший в ХШ веке и называемый обыкновенно Альбертом Великим. Будучи выдающимся ученым своего времени, он достиг сана регенсбургского епископа, но, пробью в этом высоком звании только восемь лет, удалился на покой в Кельн, где, живя в доминиканском монастыре, усердно занимался алхимией. Изучая сернистые металлы, Альберт открыл, что сера действует на все расплавленные металлы, исключая золото. Младший современник его, английский алхимик Роджер Бэкон, бывший монахом францисканского ордена и учителем, так прославился своими обширными сведениями, что получил прозвище "удивительного доктора" (doctor mirabilis). Он изготовлял такие автоматы, что дивившаяся толпа обвиняла его в сношениях с нечистой силой. Мнение такого рода возмущало Бэкона, и он в одном из своих трактатов старался доказать всю нелепость тогдашних представлений о чародействе, объясняя все мнимые волшебства естественными причинами. Но и он твердо стоял за решительную возможность превращения металлов. Были, впрочем, среди алхимиков презренные люди, шарлатаны, которые продавали свои мнимые эликсиры за баснословные деньги. Встречались и такие, которые переставали веровать в возможность достигнуть того, к чему они стремились почти всю свою жизнь. Один из них (Агриппа фон Неттесгейм), трудясь долго и усердно над "тайной философией", как называлась иначе алхимия, объявил наконец в одном из своих сочинений, что вся эта тайная философия есть прах и ветер.

+1

6

Глава VII. МАТЕРИАЛЬНАЯ ЖИЗНЬ (Х - ХIII вв.)
Средневековый Запад - бедно оснащенный мир. Хочется сказать «технически отсталый». Следует, однако, повторить, что вряд ли допустимо говорить в данном случае об отсталости и тем более о неразвитости. Ибо если Византия, мусульманский мир и Китай явно превосходили тогда Запад по степени развития денежного хозяйства, городской цивилизации и производству предметов роскоши, то и там технический уровень был весьма невысок. Конечно, Раннее Средневековье знало даже определенный регресс в этой области по сравнению с Римской империей. Лишь с ХI в. появляются и распространяются важные технологические достижения. Однако в период между V и ХIV вв. изобретательство проявлялось слабо. Но как бы то ни было, прогресс - в основном скорее количественный, нежели качественный, - не может не приниматься во внимание. Распространение орудий труда, механизмов, технических приспособлений, известных с античности, но остававшихся в большей или меньшей мере редкими исключениями, случайными находками, а не общими нововведениями, - таков позитивный аспект эволюции на средневековом Западе.

Из числа собственно «средневековых изобретений» два самых впечатляющих и революционных восходят в действительности к античности. Но для историка датой их рождения (то есть временем распространения, а не самого открытия) являются средние века. Так, водяная мельница была известна в Иллирии со II в. до н. э., а в Малой Азии с I в. до н. э. Она существовала в римском мире, ее описывает. Витрувий, и его описание показывает, что римляне внесли в устройство водяных мельниц существенное усовершенствование, заменив горизонтальные колеса на вертикальные с зубчатой передачей, которая соединяла горизонтальную ось колеса с вертикальной осью жерновов. И все же правилом оставался ручной жернов, который вращали рабы или животные. В IХ в. мельница уже распространена на Западе: 59 мельниц упомянуты в полиптихе богатого аббатства Сен-Жермен-де-Пре. Но еще в Х в. «Сен-Бертинские анналы» описывали сооружение аббатом водяной мельницы близ Сент-Омера как «дивное зрелище нашего времени». Интенсивное распространение водяных мельниц приходится на ХI - ХIV вв. Так, в Х в. в одном из кварталов Руана существовали две мельницы, в ХII в. появляются пять новых, в ХIII - еще десять, в ХIV в. - уже четырнадцать.

Средневековый плуг также почти несомненно происходит от колесного плуга, описанного еще в I в. Плинием Старшим. Он распространялся и медленно совершенствовался в Раннее Средневековье. Филологические исследования позволяют считать весьма правдоподобным распространение плуга в славянских землях - в Моравии перед вторжением венгров в начале Х в. и, может быть, во всех землях славян до аварского вторжения 568 г., поскольку относящаяся к нему совокупность терминов является общей для различных славянских ветвей и, следовательно, предшествующей их разделению, которое последовало за продвижением аваров. Но еще для IХ в. трудно сказать, какому виду орудия соответствовали carrucae, упоминаемые каролингскими картуляриями и полиптихами. Равным образом среди мелких орудий труда рубанок, например, изобретение которого часто приписывают средним векам, был известен с I в.

С другой стороны, правдоподобно, что изрядное число «средневековых изобретений»», которые не являются греко-римским наследием, было заимствовано на Востоке. Это, вероятно, касается (хотя и не доказано) ветряной мельницы: она была известна еще в Китае, затем в Персии в VII в., ее знали в арабской Испании Х в., и лишь в конце ХII в. она появляется на христианском Западе. Однако локализация первых ветряных мельниц, былое существование которых прослеживается ныне в ограниченной зоне вокруг Ла-Манша (Нормандия, Понтье, Англия), а также типовые различия между восточной мельницей, не имеющей крыльев, но оборудованной сквозными проемами в стене, которые направляли ветер на большие вертикальные колеса, западной мельницей с четырьмя длинными крыльями и мельницей средиземноморского типа с многими треугольными полотнищами, натянутыми с помощью тросов (как это можно видеть еще и поныне в Микенах и Португалии),- все это допускает возможность независимого появления ветряной мельницы в трех названных географических зонах.

Но какова бы ни была значимость распространения этих технологических достижений, то, что характеризует, несмотря ни на что, технический универсум средневекового Запада в большей мере, нежели недостаток изобретательского гения, так это его рудиментарный характер. Совокупность технических недостатков, трудностей, узких мест - вот что прежде всего держало средневековый Запад в примитивном состоянии. Совершенно очевидно, что в широком плане ответственность за эту бедность и технический застой нужно возложить на социальные структуры и ментальные установки.

Одно лишь господствующее меньшинство светских и церковных сеньоров испытывало и могло удовлетворять потребности в предметах роскоши, которые прежде всего импортировались из Византии или мусульманского мира (драгоценные ткани, пряности). Часть сеньориальных потребностей удовлетворялась за счет продуктов, не требовавших ремесленной или промышленной переработки (охота давала дичь для питания и меха для одежды). Требовалось лишь небольшое количество изделий от некоторых категорий специалистов (золотых дел мастеров, кузнецов). Основная масса населения хотя и не поставляла сеньорам столь дешевую и пригодную для эксплуатации рабочую силу, как античные рабы, но все же была довольно многочисленна и достаточно подчинена экономически, чтобы, используя простейшие орудия труда, содержать господствующие классы и обеспечить собственное скудное существование. Это, однако, не означает, что господство светской и духовной аристократии имело одни лишь негативные, тормозящие последствия для развития техники. В некоторых сферах потребности и вкусы господствующего класса стимулировали известный прогресс. Так, обязанность для лиц духовного звания, и особенно для монахов, иметь как можно меньше связей с внешним миром, включая связи экономические; желание избавиться от материальных забот, чтобы посвятить себя opus Dei) - собственно духовным занятиям (богослужение, молитвы), так же как и обет благотворительности, который обязывал их заботиться об экономических нуждах не только своей многочисленной familia, но и о пришлых бедняках и нищих путем раздачи продовольствия - все это побуждало их развивать в какой-то мере техническое оснащение. Идет ли речь о первых водяных или ветряных мельницах, об усовершенствовании сельскохозяйственной техники - мы часто видим в авангарде монашеские ордена. Не случайно то тут, то там в Раннее Средневековье изобретение водяной мельницы приписывали святому, который поставил ее в данном районе, - например, Оренсу Ошскому, построившему в IV в. мельницу озере Изаби, или Цезарию Арелатскому, который в VI в. соорудил ее в Сен-Габриеле на Дюрансе.

Эволюция вооружения и военного искусства, имевших важнейшее значение для военной аристократии, способствовала прогрессу металлургии и баллистики.

Церковь, как мы видели, была заинтересована в усовершенствовании измерения времени для нужд церковного календаря, а также в строительстве храмов - первых больших зданий Средневековья; она подхлестывала технический прогресс не только в строительном деле, но и в изготовлении инструментов, средств транспорта, в прикладных искусствах - таком, как искусство витража.

И все же ментальность господствующих классов оставалась антитехнической. На протяжении почти всего Средневековья, до ХIII в., отчасти и позже, орудие труда, инструмент, самый труд в своих технических аспектах появлялись в литературе или искусстве только как символы. Нашим представлениям о мельнице, винном прессе и двуколке мы обязаны христологическим аллегориям мельницы и мистического пресса или колеснице Ильи-пророка, которые нам преподносит, в частности, "Hortus Deliciarum" ХII в. Некоторые орудия труда появляются в средневековой иконографии лишь как символический атрибут святого. Так, сапожное шило весьма часто изображается в качестве традиционного орудия пыток, которым подвергали некоторых мучеников - например, св. Бенигна Дижонского или даже самих святых покровителей сапожников Крепина и Крепиниана. Вот особенно показательный факт. Вплоть до ХIV в. св. Яков Младший изображался с сукновальным вальком, которым один из палачей проломил ему в Иерусалиме череп. Позже изображение валька как орудия мученичества исчезает, его заменяет другой ремесленный инструмент, стальной чесальный гребень: изменилось общество и его ментальность.

Не существует, вне всяких сомнений, иной сферы средневековой жизни, нежели техническая, в которой с такой антипрогрессивной силой действовала бы другая черта ментальности: отвращение к «новшествам». Здесь еще в большей мере, чем в прочих сферах, нововведение представлялось чудовищным грехом. Оно подвергало опасности экономическое, социальное и духовное равновесие. Новшества, обращенные на пользу сеньора, наталкивались, как мы увидим ниже, на яростное или пассивное сопротивление масс.

В течение долгого времени на средневековом Западе не было написано ни одного трактата по технике; эти вещи казались недостойны пера, или же они раскрывали бы некий секрет, который не следовало передавать.

Когда в начале ХII в. немецкий монах Теофил писал трактат «О различных ремеслах», то он стремился не столько обучить ремесленников и художников, сколько показать, что техническое умение есть божий дар. Английские трактаты по агрикультуре ХII в., как и руководства по ведению хозяйства (самое известное из которых принадлежит Уолтеру Хенли), а также «Флета» - всего лишь еще сборники практических советов. Только с появлением в начале ХIV в. трактата «О выгодах сельского хозяйства» болонца Пьетро ди Крещенци можно говорить о возобновлении традиции римских агрономов. Другие так называемые «труды по технике» - всего лишь эрудитские, часто псевдонаучные компиляции, не имеющие большого документального значения для истории естественных знаний. Таковы трактаты «О названиях инструментов» Александра Некхама, «О растениях» Альберта Великого и даже «Правила для сбережения земель», которые Робер Гросстест составил в 1240 г. для графини Линкольн.

Слабость технического оснащения в средние века проявилась прежде всего в самых его основах. Это преобладание ручных орудий над механизмами, малая эффективность оборудования, убогое состояние сельскохозяйственного инвентаря и агротехники, результатом чего были очень низкие урожаи, скудость энергетического обеспечения, слабое развитие средств транспорта, а также техники финансовых и коммерческих операций.

Механизация практически не сделала никакого качественного прогресса в средние века. Почти все употреблявшиеся тогда механизмы были описаны учеными эллинистической эпохи, главным образом александрийскими, которые нередко намечали и их научную теорию. Средневековый Запад, в частности, не ввел ничего нового в системы трансмиссий и преобразования движения. Пять «кинематических приводов» - винт, колесо, кулачок, стопор, шкив - были известны в античности. Еще один из таких приводов, кривошип, изобретен, кажется, в средние века. Он появился в Раннее Средневековье в простых механизмах (таких, как вращающийся жернов, описанный в утрехтской псалтыри в середине IХ в.), но распространился, по-видимому, лишь к концу средних веков. Во всяком случае, его наиболее эффективная форма, система шатун-кривошип, появилась только в конце ХIV в. Правда, многие из этих механизмов или тех машин, которые античность знала часто лишь в качестве курьезных игрушек - таковы александрийские автоматы, - получили распространение и приобрели: реальную эффективность именно в средние века. Определенное эмпирическое умение средневековых работников позволяло им также восполнить в той или иной мере недостаток знаний. Так, комбинация кулачкового вала и пружины, которая позволяла приводить в действие ударные орудия - такие, как молоты и дробилки (maillets),- заменяла в некоторой степени неизвестную систему шатун-кривошип.

Можно ли, если не объяснить ментальностью этот застой техники преобразования движения, то по меньшей мере связать его с некоторыми научными и теологическими концепциями? Несмотря на труды Иордана Неморария и его школы в ХIII в., аристотелева механика не была самым плодотворным научным вкладом философии, хотя и не следует приписывать Аристотелю, как это делали в средние века, трактат «О механике», автор которого остается неизвестным. Даже в ХIV в. ученые, которые более или менее решительно критиковали физику и преимущественно аристотелеву механику - такие, как Бредвардин, Оккам, Буридан, Орем, теоретики «импульса» (impetus),- оставались, как и сам Аристотель, пленниками метафизической концепции, которая в корне подрывала их динамику «Импульс», как и «запечатленная сила» (virtus impressa), оставался именно ««силой», «движущей способностью» - метафизическим понятием, из которого выводился процесс движения. Впрочем, в основе этих теорий движения по-прежнему лежали теологические вопросы.

Показательный пример такого подхода продемонстрировал в 1320 г. Франсуа де Ла Марш, который задался вопросом, «заключена ли в таинствах некая сверхъестественная сила, которая им формально присуща». Это побудило его поставить проблему о том, «может ли в искусственном инструменте находиться (или быть полученной от внешнего действователя) некая сила, внутренне присущая этому инструменту». В этой связи он исследовал случай свободно брошенного в воздух тела и заложил тем самым, как это справедливо было отмечено, основы физики «импульса».

К этому теологическому и метафизическому затруднению (handicap) присоединилось определенное безразличие по отношению к движению, которое кажется мне еще в большей мере, чем безразличие ко времени, характерной чертой средневековой ментальности, хотя обе эти категории вроде бы связаны, поскольку для Фомы Аквинского так же, как для Аристотеля, «время есть число движения». Средневековый человек интересовался не тем, что движется, а тем, что неподвижно. Он искал покоя - quies. Напротив, все то, что неспокойно, «искательно», казалось ему суетным - эпитет, обычно прилагаемый к этим словам, - и немного дьявольским.

Не будем преувеличивать воздействия этих доктрин и экзистенциальных тенденций на технический застой. В слабом развитии средневековых «машин» проявилось прежде всего общее технологическое состояние, связанное с определенной экономической и социальной структурой.

Когда некоторые усовершенствования и появлялись, как, например, в станках с вращательным движением, то они либо возникали позднее - такова система вращения посредством кривошипа, применяемая в прялках, появившихся около 1280 г. в рамках кризиса производства дорогих тканей (речь идет о прялке, приводимой в действие рукой пряхи, которая чаще всего работала стоя; ножная педаль появилась только с системой шатун-кривошип), либо же их применение было ограничено работой с непрочными материалами, что объясняет, почему мы располагаем очень немногими предметами, выточенными в средние века.

Применение подъемных механизмов было стимулировано быстрым развитием строительства - особенно церквей и замков. Однако более обычным был, несомненно, подъем строительных материалов по наклонной плоскости. Подъемные машины, которые нисколько не отличались (во всяком случае, по принципу) от античных - простые лебедки с возвратным блоком, краны типа «беличье колесо»,- оставались курьезами или редкостями, и использовать их могли одни лишь князья, города и некоторые церковные общины. Таков был малоизвестный механизм, называемый «ваза», которым пользовались в Марселе для спуска на воду кораблей. Монах Жерве восхищался в конце ХII в. талантом архитектора Гильома из Санса, который доставил из Кана знаменитый камень для реконструкции собора в Кентербери, уничтоженного пожаром в 1174 г. «Он построил хитроумные машины, чтобы загружать и разгружать корабли, а также поднимать камни и раствор». Удивление вызывал также подъемный кран, действовавший по принципу беличьего колеса, которым оборудовались в ХIV в. некоторые порты. Будучи редкостью, он везде вызывал интерес и поэтому фигурирует на многочисленных картинах. Одним из первых обзавелся таким краном Брюгге, а в Люнебурге и Гданьске и сегодня еще можно увидеть его отреставрированные экземпляры. Любопытен также первый домкрат, известный по рисунку Виллара де Оннекура в первой половине XIII в.

До появления огнестрельного оружия в артиллерийском деле также продолжала действовать эллинистическая традиция, усовершенствованная римлянами. Предками средневековых метательных орудий были скорее «скорпион» или «онагр», описанные в IV в. Аммианом Марцеллином, нежели катапульта или баллиста. Одно из этих орудий, «требюше», метало снаряд поверх высоких стен, тогда как другое, «мангонно», посылало свои ядра ниже, но дальше; кроме того, его можно было лучше наводить. Но во всех случаях оставался в силе принцип пращи.

Само слово «машина» прилагалось, впрочем, на средневековом Западе (как и в Поздней Римской империи, где под machanici донимались военные инженеры) лишь к осадным орудиям, которые, в общем-то, были лишены всякой технической изобретательности. Такую «машину» описал Сугерий в своем «Жизнеописании Людовика VI Толстого», рассказывая о штурме королем замка Гурне в 1107 г.:

«Чтобы разрушить замок, изготовляют, не мешкая, военные приспособления. Воздвигается высокая машина, возвышаясь своими тремя этажами над сражающимися; нависая над замком, они должна помешать лучникам и арбалетчикам первой пинии передвигаться внутри замка и подниматься на стены. Вследствие этого осажденные, непрерывно, днем и ночью, стесняемые этими приспособлениями, не могли больше оставаться на стенах. Они благоразумно старались найти убежище в подземных норах и, коварно стреляя из луков, опережали смертельную угрозу со стороны тех, кто возвышался над ними на первом зубчатом ограждении осадной башни. К этой машине, которая высилась в воздухе, пристроили деревянный мост, который, достаточно протягиваясь вверх и спускаясь полого к стене, должен был обеспечить бойцам легкий проход в башню...»

Оставалось использование для ремесленных (или, если угодно, промышленных) нужд водяной мельницы. В этом, наряду с новой системой упряжи, состоял крупный технический прогресс Средневековья.

Средние века - это мир дерева. Древесина была универсальным материалом. Часто посредственного качества, ее брусы в любом случае были невелики по размеру и кое-как обработаны. Большие цельные брусы, которые служили для постройки зданий, корабельных мачт, несущих конструкций - то, что называлось le merrain,- трудно поддавались рубке и обработке; это были дорогие материалы, если не предметы роскоши. Сугерий, отыскивая в середине ХII в. деревья достаточно большого диаметра и высоты для остова аббатства Сен-Дени, считал чудом, что ему удалось найти их в долине Шевреза.

Такое же чудо приписывали в начале ХIV в. св. Иву. Лес был такой ценностью, а высокий ствол - вещью настолько редкой, что требовалось чудо, чтобы не погубить его небрежной обработкой.

«Святой Ив, увидев, что собор в Трегье грозит обрушиться, отправился к могущественному и славному сеньору Ростренену и изложил ему нужды церкви. Сеньор... наряду с другими вещами даровал ему всю необходимую древесину, какую можно найти в рощах и лесах. Святой послал дровосеков рубить и перевозить лучшие и желанные деревья. Так был срублен и доставлен строевой лес, потребный для сего благочестивого и святого дела... Когда приглашенный святым искусный архитектор определил размеры церкви, он приказал рубить балки, согласно правилам геометрии, в надлежащих, как ему казалось, пропорциях. Однако скоро он обнаружил, что балки оказались слишком короткими. И вот с причитаниями он рвет на себе волосы... и, красный от стыда, берет веревку, идет к святому, падает перед ним на колени и говорит ему, перемежая речь воплями, слезами и стонами: «Что мне делать? Как посмею я снова предстать перед тобой? Как смогу пережить такое бесчестие и возместить великий ущерб, что причинил церкви Трегье? Вот мое тело, моя шея, а вот и веревка. Повесь меня, потому что своей оплошностью я погубил добытые твоими хлопотами лесины, велев укоротить их на две пяди». Святой, разумеется, его ободряет и удлиняет чудесным образом бревна до нужного размера.

Лес, наряду с продуктами земли, являлся в средние века столь драгоценным материалом, что он стал символом земных благ. «Золотая легенда» называет в числе душ, которые идут в чистилище, тех, «кто уносит с собой лесину, сено и солому, то есть тех, кто привязан к земным благам больше, чем к Богу».

Хотя найти высокие стволы было трудно, лес тем не менее оставался на средневековом Западе самым обычным продуктом. В «Романе о Лисе» говорится о том, что Лис и его товарищи, постоянно рыская в поисках материальных благ, имеют в избытке один-единственный ресурс - лес. «Они развели большой огонь, потому что в дровах не было недостатка». Очень рано лес на средневековом Западе стал одним из главных предметов экспорта. В нем нуждался мусульманский мир, где деревья (кроме лесов Ливана и Магриба) были, как известно, редкостью. Лес был самым великим «путешественником» западного Средневековья; его перевозили на кораблях и сплавляли всюду, где были водные пути.

Другим предметом экспорта на Восток с каролингской эпохи было железо - вернее, франкские мечи, упоминаниями о которых изобилуют мусульманские источники Раннего Средневековья. Но в данном случае речь шла о предмете роскоши, изделии умелых варварских кузнецов, использовавших в технике металлообработки опыт, пришедший дорогой степей из Центральной Азии. Этого мира металлов. Само же железо в противоположность дереву было не средневековом Западе редкостью.

Не следует удивляться, что в VIII в. оно было еще настолько редко, что сен-галленский монах-летописец рассказывает о том, как лангобардский король Дезидерий, увидев в 773 г. со стен Павии ощетинившуюся железом армию Карла Великого, вскричал в изумлении и страхе: «О, железо! Увы, железо!» Но даже и в ХIII в. францисканец Варфоломей Английский говорит в своей энциклопедии «De proprietatibus rebus» о железе как о драгоценном предмете: «Со многих точек зрения железо более полезно для человека, нежели золото, хотя скаредные души алкают золота больше, чем железа. Без железа народ не смог бы ни защищаться от своих недругов, ни поддерживать господство общего пряна; благодаря железу обеспечивается защита невинных и карается наглость злых. Точно так же и всякий ручной труд требует применения железа, без которого нельзя ни обработать землю, ни построить дом».

Ничто не доказывает ценность железа в средние века лучше, чем то внимание, которое уделял ему св.Бенедикт, наставник в средневековой материальной и духовной жизни. В своем «Уставе» он отвел целую главу, двадцать седьмую, надлежащей заботе монахов о ferramenta железных орудиях, которыми владел монастырь. Аббат должен был доверять их лишь тем монахам, «образ жизни и руки которых обеспечат им сохранность». Порча или потеря этих инструментов являлись серьезным нарушением устава и требовали сурового наказания. Среди чудес св. Бенедикта, которые поражали душу средневекового человека с тех пор, как Григорий Великий заповедовал их в качестве фундаментального наставления, есть одно, о котором сообщает Яков Ворагинский. Оно бросает яркий свет на ценность железа в средние века. Иногда это чудо приписывали Соломону, в чем нет ничего удивительного, ибо тот слыл в средние века великим знатоком технических и научных секретов; в Ветхом завете это чудо уже сотворил Елисей (4 Цар 6,5 - 7). Прочитаем рассказ «Золотой легенды»:

«Однажды, когда некий человек скашивал с Божьей помощью колючки близ монастыря, с его косы соскочило лезвие и упало в глубокое озеро, и человек этот сильно сокрушался. Но святой Бенедикт сунул черенок косы в озеро, и лезвие тотчас же всплыло и само наделось на рукоять».

В хронике первых нормандских герцогов, написанной в середине IХ в., Дудон Сен-Кантенский говорит, что эти князья дорожили плугами с железным лемехом и установили примерные наказания за кражу этих орудий. В своем фаблио «Виллан из Фарбю» аррасский поэт Жан Бодель в конце ХII в. рассказывает о том как один кузнец положил у двери кусок раскаленного железа в качестве приманки для дураков. Проходивший мимо крестьянин велел своему сыну схватить его, потому что такой кусок - удачная находка. При слабом производстве железа в средние века большая его часть предназначалась для вооружения. То, что оставалось для сошников, серпов, кос, лопат и других орудий, составляло лишь небольшую часть дефицитной продукции - хотя начиная с IХ в. она постепенно росла. Но в целом для средних веков остаются справедливыми указания каролингских описей, которые, перечислив поименно несколько железных орудий, обо всех остальных упоминают оптом под рубрикой «Ustensilia lignea ad ministrandum sufficienter» («Деревянные орудия в количестве, достаточном для производства работ»).

Следует отметить также, что большая часть железных орудий служила для обработки дерева: скребки, топоры, буравы, садовые ножи. Не нужно забывать, наконец, что среди железных орудий преобладали инструменты небольших размеров и малой эффективности. Главным же орудием не только столяра или плотник; но даже средневекового дровосека было тесло - очень старый, простой инструмент типа кирки, орудие великих средневековых расчисток, которые были нацелены скорее на молодые поросли и кустарники, чем на строевой лес, перед которым средневековый инвентарь оставался чаще всего бессильным.

Итак, нет ничего удивительного в том, что железо, как мы видели, пользовалось таким вниманием, что его наделяли чудодейственными свойствами. Ничего удивительного и в том, что кузнец в Раннее Средневековье представлялся существом необыкновенным, близким к колдуну. Таким ореолом он, несомненно, был обязан прежде всего своей деятельности как оружейника, умению ковать мечи. Традиция, которая делала из оружейника, наряду с золотых дел мастером, сакральное существо, была унаследована средневековым Западом от варварского, скандинавского и германского общества. Саги прославляют этих могущественных кузнецов: Альберика, Мима, самого Зигфрида, выковавшего бесподобный меч Нотхунг, и Велюнда, которого «Сага о Тидреке» показывает нам в работе:

«Король сказал: «Добрый меч»- и хотел взять его себе. Велюнд же отвечал: «Он еще недостаточно хорош, нужно, чтобы он стал еще лучше, и я не успокоюсь, пока не добьюсь этого». Велюнд вернулся в свою кузницу, взял напильник, сточил меч в мелкую стружку и смешал ее с мукой. Потом он накормил этой смесью прирученных птиц, которых три дня держан без пищи. Он расплавил птичий помет в горне, получил железо, очистил его от окалины и снова выковал меч размером меньше первого. Меч этот хорошо прилегал к руке; первые же изготовленные Велюндом мечи были больше обычных. Король, разыскав Велюнда, похвалил меч и заверил, что это самый острый и лучший из всех мечей, какие он когда-либо видел. Они спустились к реке. Велюнд, взял клок шерсти толщиной в три пяди и такой же длины и бросил его в воду. Он спокойно погрузил в реку меч, и лезвие рассекло шерсть так же легко, как оно рассекало само течение...»

Следует ли искать символику в эволюции образа св. Иосифа, в котором в Раннее Средневековье склонны были видеть faber ferrarius, кузнеца, и который затем, в эпоху «деревянного» Средневековья, стал воплощением человеческого существа – плотником? Или же здесь нужно снова поразмыслить о возможном воздействии на техническую эволюцию некоей ментальности, связанной с религиозным символизмом? В иудаистской традиции дерево - это добро, железо - зло; дерево - животворящее слово, железо - грешная плоть. Железо нельзя употреблять само по себе, его следует соединять с деревом, которое отнимает у него вредоносность и заставляет служить добру. Плуг, таким образом, - это символ Христа-пахаря. Средневековые орудия труда изготовлялись главным образом из дерева и были, следовательно, малопроизводительными и непрочными.

Впрочем, истинным соперником дерева в средние века было не железо: его употребляли обычно в небольших количествах и лишь во вспомогательных целях (для изготовления режущих инструментов, гвоздей, подков, болтов и оттяжек, которыми укрепляли стены).

Соперником дерева был камень. Эта пара составляла основу средневековой техники. Архитекторов называли равным образом carpentarii et lapidarii (плотниками и каменщиками), строительные рабочие часто именовались operarii lignorum et lapidum (рабочие по дереву и камню).

Долгое время камень по отношению к дереву был роскошью, благородным материалом. Начавшийся с ХI в. мощный подъем строительства - важнейший феномен экономического развития в средние века - состоял очень часто в замене деревянной постройки каменной; перестраивались церкви, мосты, дома. Владение каменным домом - признак богатства и власти. Бог и Церковь, а также сеньоры в своих замках были первыми обладателями каменных жилищ. Но вскоре это стало также признаком возвышения наиболее богатых горожан, и городские хроники старательно упоминали об этом. Не один средневековый хронист повторял слова Светония о том, как гордился Август тем, что он принял Рим кирпичным, а оставляет мраморным. Прилагая эти слова к великим строителям, аббатам ХI и ХII вв., хронисты заменяли кирпич и мрамор на дерево и камень. Принять деревянную церковь и оставить ее каменной - успех, честь и подвиг в средние века.

Известно, что одно из крупных достижений в средние века заключалось в том, что удалось вновь овладеть техникой возведения каменных сводов и изобрести их новые системы. Но относительно руин некоторых крупных сооружений ХI в. по-прежнему возникает проблема: перешли ли уже тогда от деревянного покрытия к каменному своду? Так, аббатство Жюмьеж все еще остается с этой точки зрения загадкой для историков техники и искусства. Даже каменные здания со сводами сохраняли многие деревянные элементы, прежде всего стропила. Поэтому они были уязвимы для огня. Пожар, который в 1174 г. уничтожил собор в Кентербери, возник на деревянном чердаке. Монах Жерве рассказывает, как огонь, тлевший под крышей, внезапно вырвался наружу: «Vae, vae, ecclesia ardet» («Увы, увы, церковь горит!)», как плавились свинцовые плиты на крыше, обрушивались на хоры сгоревшие балки, и огонь охватил скамьи. «Пламя, питаемое всей этой массой дерева, поднимается на пятнадцать локтей, пожирая стены и особенно колонны церкви». Ученые составили длинный перечень средневековых церквей, сгоревших из-за деревянных стропил. Жюль Кишера отметил в одной только Северной Франции кафедральные соборы Байе, Манса, Шартра, Камбре, монастырские церкви в аббатствах Мон-Сен-Мишель, Сен-Мартен в Туре, Сен-Вааст в Аррасе, Сен-Рикье в Корби и т. д.

Время, которое идеализирует все, идеализирует и материальное прошлое, оставляя от него лишь долговечное и уничтожая преходящее, то есть почти все.

Средние века для нас - блистательная коллекция камней: соборов и замков. Но камни эти представляют только ничтожную часть того, что было. Лишь несколько костей осталось от деревянного тела и от еще более смиренных и обреченных на гибель материалов: соломы, глины, самана. Ничто не иллюстрирует лучше фундаментальную веру средних веков в разделение души и тела и загробную жизнь одной лишь души. Тело Средневековья рассыпалось в прах, но оно оставило нам свою душу, воплощенную в прочном камне. Но эта иллюзия времени не должна нас обманывать.

Самый важный аспект слабого технического оснащения обнаруживается в сельском хозяйстве. В самом деле, земля и аграрная экономика являются основой и сущностью материальной жизни в средние века и всего того, что она обуславливала: богатства, социального и политического господства. А средневековая земля скупа, потому что люди были еще неспособны много извлекать из нее.

Прежде всего потому, что имели дело с рудиментарным инвентарем. Земля плохо обрабатывалась. Вспашки были недостаточно глубоки. Долгое время в разных местах продолжали использоваться ралом античного типа, приспособленным к поверхностным почвам и неровной местности средиземноморского региона. Его сошник симметричной формы, иногда окованный железом, но часто сделанный просто из затвердевшего в результаты обжига дерева, больше царапал землю, чем рассекал ее. Плуг с асимметричным сошником, отвалом и подвижным передком, снабженный колесами и влекомый более мощной упряжкой, который медленно распространялся в течение средних веков, являл собой весьма значительное достижение.

Тем не менее тяжелые глинистые почвы, плодородие которых зависело от качества обработки, оказывали средневековым орудиям труда упорное сопротивление. Интенсификация пахоты в средние века - результат не столько усовершенствования инвентаря, сколько повторения операции. Распространялась практика трехкратной пахоты, а на переломе от ХIII к ХIV в. - четырехкратной. Но оставались ведь необходимые вспомогательные работы. Часто после первой пахоты комья разрыхляли руками. Прополку делали не везде, употребляя для удаления чертополоха и других сорняков простейшие орудия: вилы и насаженный на палку серп. Борона, одно из первых изображений которой появилось на вышивке конца ХI в., известной как «ковер» Байе, получила распространение в ХII и ХIII вв. Время от времени приходилось также глубоко вскапывать поле лопатой. В итоге земля плохо вскопанная, плохо вспаханная, плохо аэробированная - не могла быстро восстанавливать свое плодородие.

Это жалкое состояние инвентаря можно было бы в какой-то мере компенсировать унавоживанием почвы. Однако слабость средневековой агрикультуры была в этой области еще более очевидной.

Искусственных химических удобрений, разумеется, не существовало. Оставалась естественные удобрения. Они были крайне недостаточны. Главной причиной тому была нехватка скота, вызванная отчасти второстепенными причинами (например, эпизоотиями), но прежде всего тем, что луга отходили на второй план по отношению к пашне, земледелию, потребности в растительной пище, тогда как источником мяса частично служила дичь. Впрочем, и среди домашних животных наиболее охотно разводили тех, которые паслись в лесу - свиней и коз - и навоз от которых большей частью пропадал. Навоз от других животных тщательно собирали - в той мере, в какой это позволяло делать блуждание стад, которые паслись обычно на открытом воздухе и редко запирались в стойла. Бережно использовался помет голубей. Сеньор подчас облагал держателя тяжелым побором в виде «горшка навоза». Привилегированные агенты сеньоров получали, напротив, в качестве жалованья «навоз от одной коровы и ее теленка»; таковы были пребендарии, управлявшие некоторыми поместьями, например в Мюнвайере в Германии ХII в.

Значительным подспорьем служили удобрения растительного происхождения: мергель, истлевшие травы и листва, жнивье, оставшееся после пастьбы по нему животных. По многочисленным миниатюрам и скульптурным изображениям видно, что злаки срезали серпом почти у самого колоса - во всяком случае, в верхней части стебля - таким образом, чтобы оставлять как можно большее количество соломы сперва на корм скоту, а потом для удобрения. Наконец, удобрения приберегали для прихотливых и прибыльных культур: виноградников и садов. На средневековом Западе бросался в глаза контраст между огороженными маленькими парцеллами, отведенными под сады, которые обрабатывались самыми изощренными методами, и большими пространствами земли, отданной на произвол рудиментарный технике.

Результат этой убогости инвентаря и нехватки удобрений заключался прежде всего в том, что земледелие носило не интенсивный, но в значительной мере экстенсивный характер. Даже в тот период, ХI -XIII вв., когда демографический рост повлек за собой увеличение площади обрабатываемой земли посредством расчисток, средневековая агрикультура была особенно «странствующей», то есть переложной. К примеру, в 1116 г. жители одной деревни в Иль-де-Франсе получили разрешение расчистить некоторые части королевского леса, но при условии, что «они их будут обрабатывать и собирать урожай только в продолжение двух жатв, а потом отправятся в другие части леса». На бедных почвах было широко распространено подсечно-огневое земледелие, что подразумевает некий аграрный номадизм. Сами расчистки зачастую приводили к появлению временных распашек заимок, которыми изобилует средневековая топонимика и которые так часто встречаются в литературе, когда речь идет о деревне: «Ренар пошел на заимку...»

Плохо обработанная и мало обогащенная земля быстро истощалась. Поэтому ей нужно было давать частый отдых для восстановления плодородия - отсюда широко распространенная практика пара. Несомненный прогресс между IХ и ХIV вв. состоял в замене тут и там двухпольного севооборота трехпольным, который приводил к тому, что земля оставалась бесплодной только один год из трех вместо двух, или, точнее, позволял использовать две трети обрабатываемой поверхности вместо одной трети. Но трехполье распространялось, по-видимому, более медленно и не столь повсеместно, как это утверждалось прежде. В средиземноморском климате на бедных почвах долго держалось двухполье. Автор английского агрономического трактата «Флета» благоразумно советовал своим читателям предпочитать один хороший урожай в два года двум посредственным в три. В таком районе, как Линкошир, нет ни одного достоверного примера применения трехпольного севооборота до ХIV в. В Форэ в конце ХIII в. были земли, которые давали урожай лишь три раза за тридцать лет.

продолжение http://vf.narod.ru/classik/le_goff.glVII.htm

+2

7

Проституция в Средние века 

К проституции в Средние века относились с удивительной смесью терпимости и осуждения. Будучи внебрачной связью проституция расценивалась как грех, но в то же время была признана церковью, как необходимое или «меньшее зло». Считалось естественным, что молодые люди так или иначе будут стремиться найти себе партнершу для плотских утех, поэтому получалось, что проституция оберегала добропорядочных женщин от греха и насилия. В 1358 году власти Венеции объявили, что проституция «совершенно необходима во всем мире». Конечно, церковь относилась к подобным заявлениям без восторга и осуждала их, но в то же время Св. Августин писал: «Запретите проституцию, и люди погрязнут в похоти». На фоне такой терпимости многие священники убеждали проституток оставить греховный образ жизни, выйти замуж или постричься в монахини. В то время было много монастырей, построенных специально для решивших оставить свою профессию проституток.

Как и в наше время, в Средние века проституция была распространена в основном в городах. Особенно много падших женщин было в Италии. Время от времени их пытались высылать из городов, но безуспешно — спрос был слишком велик, т.к. их услугами пользовались не только неженатые юнцы, но и все остальные мужчины, включая духовенство. Городские власти пытались решить проблему, высылая проституток в определеные районы города. Часто эти районы превращались в злачные места, населенные не только падшими женщинами, но и преступниками. Примечательно, что улицы, на которых располагались публичные дома, помечались словом «роза», и в те времена выражение «нарвать роз» означало наем проституток.
Куртизанок также можно было определить по одежде. Чтобы отличить их от порядочных женщин, церковь требовала, чтобы городские власти установили для них определенный вид одежды. Например в Милане проституток отличали черные плащи, а проститутки Флоренции носили перчатки и колокольчики на головных уборах. Если горожанин заставал проститутку в одежде без этих отличительных признаков, он имел право раздеть ее прямо на месте.
Власти часто использовали ситуацию с наводнившими города проститутками для пополнения казны — строили бордели, вводили законы (по которым проституток запрещалось бить) и ограничения (устанавливалось число клиентов, которых женщина могла принять за день). И конечно с таких борделей в казну поступал определенный процент прибыли. Так, в 1403 году муниципалитет Венеции построил городской публичный дом в Риальто, и этот район с тех пор стал прибежищем доступных женщин.

лена (asta) пишет в ru_middle_ages
Live Journal. com.

Отредактировано Marion (2009-10-04 14:51:03)

+2

8

О НИХ.
Европа. Средние века.

"Во времена раннего Средневековья гомосексуальность определялась как религиозное преступление, направленное на оскорбление Бога и христианской доктрины, но наказания за однополые связи были относительно мягкими. Кроме того, строгости распространялись больше на священнослужителей, чем на мирян. Однако, начиная с XIII в. гомосексуальность объявляется фелонией, то есть тяжким уголовным преступлением. Связь мужчины с мужчиной стали считать грехом, причем грехом настолько серьезным, что отпустить его мог только епископ. Гомосексуальности была придана демоническая окраска, чему в немалой степени способствовало то, что однополые сексуальные контакты в то время считались обязательным атрибутом сатанистских культов - примером может служить обряд, используемый во время так называемой "Черной мессы" - osculum infame (поцелуй позора).
В Европе наиболее распространенными формами наказания уличенных в "богопротивных" действиях были сожжение и повешение. В настоящее время сложно сказать, сколько всего человек было казнено - большинство материалов дел, как правило, сжигалось вместе с осужденными, ввиду "особой демонической природы явления". Те же данные, которые дошли до наших дней, во многом не отражают масштабности преследований.
Самые жестокие за всю историю Средневековья законы против "гомосексуалов" действовали в Иерусалимском королевстве. Один из тех законов гласил: "Если будет доказано, что любой взрослый добровольно осквернил себя содомитским грехом, как активным, так и пассивным, он должен быть сожжен".
Другой закон, направленный на сторонников "позорного греха содомии" был принят в Англии в 1102 году церковным советом Лондона. Указ 1102 года объявляет анафему тем, кто совершал "позорный грех". Наказанием для духовных лиц было лишение сана, тогда как светские люди "лишались своего правового статуса и достоинства на территории королевства Англии".
Во Франции в 1260 году был издан закон, действие которого распространялось как на мужчин, так и на женщин. В нем закреплялось: "тот, в отношении кого доказано, что он является содомитом, должен быть лишен своих яичек, а если он делает это второй раз, он должен потерять свой половой орган, а если он делает это в третий раз, он должен быть сожжен". Женщины также должны были подвергаться физическим увечьям, а впоследствии - казни. Франция передала королевским указом разрешение дел гражданским, а не церковным властям. Отныне гомосексуализм признавался одновременно грехом и преступлением.

Кодекс кастильского короля Альфонса X, принятый в 1265 году гласил: "Когда один мужчина совершает противоестественный грех с другим, то оба они должны подвергнуться кастрации перед всем простым народом, а на третий день после этого быть повешены за ноги до наступления смерти, а их тела не должны никогда опускаться вниз на землю".

Таким образом, к концу XIII века гомосексуальность стала официально считаться преступлением в большинстве стран европейского континента. То, что в раннем Средневековье считалось ересью, от которой можно было отречься, эпоха Возрождения уже определяет как неизлечимый порок. Светское государство брало на себя право судить и осуждать содомитов, а также казнить их. Явление содомии вышло на всеобщее обозрение, а грешник превращался в уголовника.
Содомия считалась врагом государства, церкви и общества. Были приняты новые законы, введены жуткие наказания, активно проводились судебные процессы и казни. Страх и подозрение трансформировались в репрессии и угнетение. Лишения прав, собственности и жизни за гомосексуализм были обычным явлением. Первый достоверно известный случай казни имел место на территории нынешней Бельгии в 1292 году в городе Генте.

В соответствии с законами, принятыми в первой половине XIV века во Флоренции, любой осужденный за гомосексуальные отношения подвергался кастрации, а юноши, не достигшие 14-летнего возраста, изгонялись из города обнаженными. В период с 1432 по 1502 годы к суду по этому обвинению было привлечено около 15000 флорентийских мужчин и юношей(!?)
Протестанты преследовали гомосексуалов порой даже более интенсивно, нежели католики. Казни в протестантском городе Женеве были обычным явлением. Среди способов упоминаются - повешение, обезглавливание, утопление, сожжение. Такого разнообразия в исполнении смертного приговора за гомосексуальные отношения, пожалуй, не знала ни одна страна".

Алексей Кудринских.
8 февраля 2006 года

Отредактировано Marion (2009-01-23 13:31:34)

+3

9

Зарисовки средневековья

Маленькие города - для перемещений внутри города транспорт не нужен. Только в столице возникает такая необходимость. Но и там за час можно пересечь город из конца в конец.

Цеховая система в производстве. Бродячий ремесленник - исключение и его социальный статус - следующий за нищим. Исключение - каменщики, мигрирующие от строительства к строительству. Купец - единственный путешественник с достаточно высоким статусом.

Из города в город ходят пешком. Дилижансы - отсутствуют. Лошади - для богатых.

Освещение - отвратительное. Ночью - темно. "Под фонарем" - означает редкие пятна фонарей и провалы тьмы между ними.

Окнонные переплеты для маленьких неровных стекол. At best. Неровные стекла искажают реальность.

Окна маленькие - свет в доме нужен, но не для чтения.

Книги - редкость. Если у странника обнаруживается книга - его статус немедленно должен измениться - либо его должны обвинить в воровстве.

Читали стоя - книга лежала на специальной подставке. Удобство для книги/свитка - на первом плане. Удобство читателя - не в счет.

Холодно. Камин - дорого и греет слабо. Толстенные одеяла, горячие камни в постель, чтобы прогреть ее перед сном. Кашель. Воспаление легких - путь в могилу.

Дым - признак жизни.

Телефонов не было. Посыльные были.

Городские механические часы - чудо.

Кровопускание.

Паспортов нет, зато самозванцев полно.

Деньги стоят дорого. Обед в трактире - за медную монету.

Оружие стоит ОЧЕНЬ дорого.

Магическое мышление. Страхи. Неизвестность за каждым бугром.

+3

10

Горожане

Жизнь городских жителей в средние века была наиболее динамична. Занятия горожан были разнообразны, многие люди на протяжении жизни несколько раз меняли род своей деятельности, чего не могло быть в прочих средневековых сословиях. Городские ремесленники и купцы умели сплотиться против феодалов в защиту своих интересов, и поэтому города скоро отстояли известную свободу и самоуправление. Горожане, богатея, постепенно добивались от феодалов все большей и большей независимости. Бережное отношение к времени и своей свободе - отличительная особенность жителей средневекового города. Горожане представляли себе мир очень сложным и постоянно меняющимся.
Основную часть городского населения составляли бюргеры (от немецкого "бург" крепость). Они занимались торговлей и ремеслом. Одни торговали по мелочам тем, что было нужно жителям города и окружающих деревень. А те, кто побогаче, занимались торговлей с другими областями и странами, где закупали и продавали большие партии товара.

Для таких торговых операций были надобны немалые средства, и среди этих купцов главную роль играли состоятельные люди. Им принадлежали лучшие здания в городе, нередко каменные, где располагались и их склады для товара.

Богачи пользовались большим влиянием в городском совете, который управлял городом. Вместе с рыцарями и знатными людьми, часть которых селилась в городе, богачи образовывали патрициат - этим древнеримским термином обозначалась городская правящая верхушка.

Городская беднота

Полного равенства всех горожан во времена Средневековья не было достигнуто нигде. Далеко не все население являлось полноправными бюргерами: наемные рабочие, слуги, женщины, неимущие, кое-где духовенство не пользовались правами граждан, но - даже последние нищие - оставались свободными людьми.

Бедняками в средневековом городе были все те, кто не имел собственного недвижимого имущества и был вынужден работать по найму. Ученики мастера в период обучения представляли собой малообеспеченный слой населения. Но они имели надежду после окончания срока обучения купить ремесленную мастерскую, стать мастерами и получить статус полноправных бюргеров. Более печальной была судьба подмастерьев, которые всю жизнь работали в качестве наёмных рабочих у мастера и получали за это жалкие гроши, которых едва хватало на пропитание.

Крайней бедностью отличались и средневековые студенты, университеты которых чаще всего располагались в городской черте. К бедным слоям населения городов можно отнести бродячих актёров, трубадуров, миннезингеров. Среди бедняков были и такие, кто нигде не работал, а жил за счет милостыни, которую выклянчивал на церковной паперти.

Документы

ОРДОНАНС О РАБОЧИХ И СЛУГАХ (1349 Г.)

Так как большая часть народа и больше всего рабочих и слуг уже умерла в эту чуму, то некоторые, видя затруднительное положение господ и малочисленность слуг, не желают служить иначе, как получая чрезмерное награждение, а некоторые предпочитают, пребывая в праздности, просить милостыню вместо того, чтобы трудом снискивать средства к жизни. Поэтому мы, имея в мысли те серьёзные неудобства, которые могут произойти от недостатка в особенности в пахаря и других сельских рабочих, имели об этом рассуждения с прелатами и другими сведущими людьми, с нами находившимися, и по их единодушному совету постановили: чтобы каждый мужчина и каждая женщина королевства нашего Англии, какового бы состояния они ни были, свободного или крепостного, крепкие телом и в возрасте до шестидесяти лет, не живущие торговлей и не занимающиеся ремеслом и не имеющие собственности, с которой бы жили, несобственной земли, возделыванием которой могли бы быть заняты, и не находятся на службе у другого, если его или её позовут служить соответственно их состоянию, обязаны служить тому, кто их позовёт, и брать то вознаграждение деньгами и натурой, которая в местностях, где они обязаны, будут служить, обыкновенно давали…в последние пять или шесть лет.

Предусматривается при этом, что сеньоры должны иметь преимущественное перед другими право удерживать у себя на службе вилланов или держащих у них вилланскую землю, но так, однако, чтобы эти сеньоры удерживали у себя лишь стольких, сколько им необходимо и не больше… .

И если такой мужчина или женщина, когда его или её станут нанимать на службу, не захочет этого сделать, и что будет доказано двумя заслуживающими доверия людьми перед шерифом или бейлифом короля или перед деревенским констеблем, где бы это ни произошло, они немедленно должны быть ими или кем либо из их людей схвачены и отправлены в ближайшую тюрьму и там пребывать под строгим караулом, пока не найдут поручительства в том, что будут служить, как указано выше. И если жнец, косец или другой сельский рабочий или слуга, какового состояния ни был, находящийся у кого-либо на службе, раньше окончания условленного в договоре срока от названной службы без разумной причины или без позволения хозяина уйдёт, то должен быть наказан заключением в тюрьму…

+6

11

Священники

Мысль о служении Богу сопровождала священника на протяжении всей его жизни. Поэтому и на мир священник смотрел через христианские заповеди и учения величайших католических мыслителей. Весь мир представлялся священнику погрязшим в грехе, от которого его может избавить только кропотливая работа "святого отца". Все красоты и радости земного мира представлялись священнику ничем по сравнению с вечными радостями мира небесного. Хотя нередко искушения были так велики, что священники, пользуясь своим высоким положением, были не против

Духовная сила церкви

Церковь представляла собой огромную духовную силу; она мощно воздействовала на умы и чувства верующих. Естественно поэтому духовные лица занимали большую часть государственных должностей и активно воздействовали на политику светских государей.

Искренне верующий христианин не мог спастись самостоятельно. Церковь учила, что спасение невозможно без семи христианских таинств - особых обрядов, выполняемых священником. Таинства сопровождали человека на протяжении всей жизни. Новорожденного крестили, детей постарше укрепляли в вере с помощью конфирмации, таинство брака создавало новую семью, а умирающих соборовали, готовя их к встрече с Богом. Таинство покаяния заключалось в том, что раскаявшийся в грехах верующий, исповедуясь, получал через священника отпущение грехов от Бога. Таким образом, церковь и священники оказались необходимыми посредниками между человеком и Богом

Могущество католической церкви в эпоху Средневековья основывалось не только на ее воздействии на души верующих. В руках церкви находились огромные богатства - около трети всех обрабатываемых земель и множество культурных ценностей.

Они попадали к церкви различными способами. Земли, привилегии, драгоценности жаловали епископам и аббатам государи и светские сеньоры. Даже любой благочестивый человек, да и не очень богатый, считал своим долгом сделать посильный дар ближайшей церкви или монастырю. Бездетные люди перед смертью завещали церкви все свое имущество.

Положение духовенства среди сословий

В схеме тройственного членения общества на сословия, которая была выработана учеными людьми Средневековья, на первом месте стоят "те, кто молятся", - монахи и духовенство. Не хозяйственная, производственная деятельность крестьян, и не военная служба, защита страны, возложенная на рыцарей, а заботы о спасении душ христиан - вот что поставлено во главу угла в сознании авторов этой сословной системы. Главным, с точки зрения человека той эпохи, были его отношения с Богом. Поэтому пребывание в монашестве или в духовном сане казалось более существенным, угодным Богу, нежели выполнение каких-либо земных функций.

Феодальное общество на протяжении столетий оставалось бедным в материальном и техническом отношениях, опираясь преимущественно на физическую силу людей, занятых производством сельскохозяйственной и ремесленной продукции. Народ жил впроголодь, и голод был частым гостем. И тем не менее, не считаясь с затратами средств, сил и времени. жители Европы возводили грандиозные соборы и бесчисленные церкви, отдавали духовенству десятину - десятую долю. урожая и иных доходов. Желая спасти свои души, богатые и бедные собственники дарили церковным учреждениям и монастырям свои земельные владения. Мало этого, общество отдавало церкви и монашеству своих наиболее способных и грамотных сыновей, посвящавших себя служению Богу.

Почти все известны ученые и мыслители, как и значительная часть писателей и поэтов, художников и музыкантов той эпохи, принадлежали к духовному сословию. Церковь представляла собой не только огромную политическую и экономическую силу, но вместе с тем и силу духовную; она мощно воздействовала на умы и чувства верующих. Естественно поэтому, что духовные лица занимали большую часть государственных должностей и активно воздействовали на политику светских государей. В период формирования рыцарства церковь развернула движение за внутреннее умиротворение стран Запада и прекращение разбоя и бесчинств. Это движение (учреждение "Божьего мира") способствовало проникновению ценностей христианства в сознании рыцарей.

Папа

Самым главным из епископов на Западе со временем стал епископ города Рима – римский папа. Первым епископом Рима считался апостол Пётр – один из ближайших учеников Иисуса Христа. Поэтому папы стали называть себя преемниками апостола Петра.

Два скрёщённых ключа апостола Петра – серебряный и золотой – стали знаками папской власти. Другой символ папского могущества – тиара – торжественный головной убор Римского папы. Основой тиары является митра – особая шапка, отличавшая всех епископов и архиепископов. Но у папы митру стали украшать короны: сначала одна, затем две, а с XIV века и три – одна над другой. Значение трёх корон папской тиары толковалось по-разному. Особую часть церковного облачения - паллий в ранние средневековье мог носить только папа. Со временем папы стали жаловать паллии архиепископам, а затем и всем епископам.

Документы

Из "Диктата папы" Григория VII

Одному папе все князья лобызают ноги.
Он может низлагать императоров.
Никто не смеет отменять его решения, а он отменяет чьи угодно.
Никто ему не судья.
Римская церковь никогда не заблуждалась и впредь, по свидетельству Писания, не будет заблуждаться.
Не считается католиком тот,кто не согласен с римской церковью.

Из послания папы Иннокентия III гражданам итальянского города Иези

"Духовная власть апостольского престола не имеет пределов. Она простирается над всеми народами, над всеми государствами. Светская власть этого престола также преобладает,с Божьей помощью,во многих местах".

Из буллы "Единая, святая" папы Бонифация VIII (конец XIII в.)

"Духовное могущество торжествует достоинством и благородством над всяким светским могуществом. Духовное могущество должно устанавливать светскую власть и судить ее, ежели она нарушит свой долг. Если светская власть отклонится в сторону, ее должно судить духовной власти, но если низшая духовная власть сбивается с пути,она может быть судима своими вышестоящими,а если это высшая церковная власть,ее можнт судить только Бог".

Фавтье Р.Капетинги и Франция. - СПб.,2001

Особенности белого духовенства

Христианское духовенство делится на белое и черное. Белым духовенством, или клиром, называют дьяконов, священников, епископов и архиепископов, патриархов. Белое духовенство должно нести службу среди людей- в миру. Дьяконы помогают священникам в церковной службе. Священники обязаны заботиться о душах жителей определенного прихода. В приход, как правило, входят несколько деревень или же городских кварталов. В своем приходе священник проводит службы, выполняет церковные обряды, исповедует прихожан, назначает им наказания за прегрешения, помогает бедным. На содержание церкви прихожане должны были платить особый налог- десятину.

Из самого названия ясно, что десятина- десятая часть доходов. Сначала десятину платили только с урожая, постепенно церковь стала брать долю и со скота, а позже и с доходов горожан-ремесленников. Сравнительно небольшая часть десятины оставалась в приходе и расходовалась на:

а) строительство, ремонт и украшение приходской церкви;

б) помощь бедным, странникам, богомольцам, калекам;

в) содержание местного духовенства.

Остальное шло епископам, архиепископам, на другие церковные нужды.

Монашество

Епископам, а также патриархам и папе подчиняется и черное духовенство, т. е. монашество (от греческого слова "монахос" - одиночка). Чтобы мирская суета не мешала молиться и размышлять, монахи удаляются от мира, селятся в уединенных местах, например, в пустыне, глухом лесу или в горах.

Если же монахам приходится устраиваться, скажем, в городе, они отгораживают свою обитель от бойкой городской жизни высокой стеной. Монахи живут либо в одиночку, либо совместно, общинами - монастырями.

Труд монахов

При многих монастырях были школы и мастерские по переписке книг - скриптории. Часто время, потраченное монахом на переписку древних рукописей, засчитывалось ему за время молитвы. Монастыри стали важными центрами образования и культуры в раннее средневековье.

Так как праздность - враг души, братья должны быть заняты физическим трудом, а в свободное время - душеспасительным чтением. Поэтому от Пасхи до 1 октября, выйдя рано, с часа до четырёх они работали, а с четырёх часов до шести - слушали чтение. После шести часов отдыхали у себя в кельях при полной тишине. А если же кто-то хотел читать для себя, то читал так, чтобы не беспокоить другого.

Монахи должны были молиться 7 раз в день и 1 раз ночью. "Час девятый" (название 5-ой святой молитвы) совершался раньше, в половине восьмого часа, и потом монахи опять работали до вечера. Если местные условия или бедность требовали, чтобы они сами занимались сбором плодов, то представители чёрного духовенства не огорчались, ведь тогда они были истинными монахами, жившими трудом своих рук, как и апостолы.

Архиепископы и епископы

Епископы и архиепископы так же, как и дьяконы, патриархи, священники, относятся к белому духовенству (клиру). Белое духовенство должно нести службу среди людей – в миру. Священники обязаны заботиться о душах жителей определенного прихода.

Несколько приходов объединялись в епископство с епископом во главе.

Несколько епископств – в архиепископство.

На Востоке крупные епископства стали называть митрополиями во главе с митрополитами. Самым главным из епископов на Западе со временем стал епископ города Рима – римский папа. Первым епископом Рима считался апостол Петр – один из ближайших учеников Иисуса Христа.

Аббаты и настоятели

На Западе монастыри получили название аббатств. Во главе них находились настоятели – аббаты.

Основоположником монашества считается святой Антоний (250-356г.г.). В 21 год он стал отшельником и однажды в египетской пустыне ему было видение, в котором явился ангел и благословил отшельника на труд и молитву. Антоний последовал совету. Христиане, наслышанные о святости Антония, селились рядом с ним. Так возникла одна из первых монашеских общин.

Основателем западного монашества считается святой Бенедикт, живший в первой половине VI века. По примеру восточных монахов он создал первые на Западе правила монашеской жизни – устав. «Молись и трудись!» - этими словами святого Бенедикта можно коротко выразить суть его устава.

+5

12

Есть версия, что что ту самую прекрасную, идеальную любовь придумали именно в Средние века в Европе, а точнее в Лангедоке.
  А началось всё в 12 веке, когда странствующие трубадуры и менестрели, и просто рыцари разнесли по всему свету сказания и песни о любви прекрасной и благородной, очищающей душу и открывающей в человеке сотни добродетелей, о любви неравной, неразделенной, встречающей сотни препятствий на своем пути, и всё же верной, непобедимой и всепобеждающей.

     В те давние-давние времена браки заключались по расчёту, часто никакой любви и даже привязанности между супругами не было.
Феодал почти всё время проводил в военных походах и сборах дани, у него было много любовниц и незаконнорожденных детей.
В его отсутствие бремя домашних забот и вообще многое из управления замком лежало на хрупких плечах его молодой хозяйки – жизнь её была тяжёлой и безрадостной.
И тут появлялся он: молодой, небогатый  рыцарь (часто вассал её мужа) и страстно в неё влюблялся.
Он обычно стоял ниже по социальной лестнице, к тому же не мог по законам чести посягнуть на чужую жену. Что же оставалось бедному рыцарю?
А ему оставалось мечтать, балдеть о созерцания чистого лика любви, который озаряет его сердце, совершать великие сумасшедшие подвиги во имя возлюбленной, выигрывать смертельно-опасные рыцарские турниры, служить ей, любой её мимолётной случайной прихоти, поклоняться, как поклоняются Богу. Собственно в рыцарском идеале понятия верности Богу, чести и прекрасной даме не разделимы.

      Вся эта игра в любовь была вполне в духе времени и могла появиться только в эпоху феодализма, ведь в ней дама была сеньором, а рыцарь – вассалом.
  Но всё это было большой фантазией, и окружающая реальность всё время жёстко опровергала эту идеальную любовь.
Ведь на деле очень часто куртуазная любовь рыцаря к прекрасной даме переставала быть чисто платонической, а прелюбодеяние, измена женщины в браке всегда строго наказывалось церковью. Церковь вообще выступала против всех этих «чуЙств», проповедуя, что они отдаляют человека от Бога, лишают смирения и заставляют совершать безрассудные, бого-противные поступки.
      Факт этот имел место быть, ну а что есть куртуазная любовь –  хорошо это, или плохо – решайте сами.

http://i044.radikal.ru/0904/44/98f9e4350d51.jpg
(Руа “История рыцарства”
Янис Астафьев “Трубадуры.Менестрели.Миннезингеры”)
http://citadelblog.ru/category/obshhestvo/

Отредактировано иннета (2009-04-15 02:30:14)

+6

13

Шесть возрастов Средневекового человека

ПО СРЕДНЕВЕКОВЫМ ПРЕДСТАВЛЕНИЯМ ЖИЗНЬ ЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ РАЗДЕЛЯЛАСЬ НА ШЕСТЬ ПЕРИОДОВ: МЛАДЕНЧЕСТВО. ДЕТСТВО, ОТРОЧЕСТВО, ЮНОСТЬ, ЗРЕЛОСТЬ И СТАРОСТЬ.
Считалось, что юность длится до 25 пет, зрелость до 45, а после того наступает старость.
Люди умирали часто и рано: голодовки, эпидемии, войны и феодальные распри делали свое дело.

Мы очень мало знаем о средневековом младенчестве. По всей видимости, специального воспитания детей раннего возраста средневековье не знало.
Аристократические младенцы отдавались кормилицам, дети крестьян и ремесленников, выйдя из колыбели, ползали по кухне, пока не достигали такого возраста, когда их можно было приставить к какому-нибудь делу.

http://s44.radikal.ru/i104/0906/27/c80da46182f2.jpg

Пассивной и незаметной была роль ребенка в семье. Показательно, что средневековое изобразительное искусство почти не знает детской темы.
И ангелы и путти — эроты средневековой скульптуры — изображались в ту пору взрослыми. Скульптура и миниатюра, представляющая Богородицу с младенцем, рисовала Христа непривлекательным младенцем, скорее старичком, чем ребенком. Только в XIII века появляются изображения младенцев, плотно запеленатых и затянутых ремнями.
Считалось, что Детство — несамостоятельная стадия, переходное состояние, в нем заключено нечто неполноценное, незавершенное.
Средневековая литература знает родительскую любовь к детям, но практически не знает детей от момента рождения до той минуты, когда герой, оставаясь еще ребенком по возрасту, проявляет себя взрослым, обладающим недетской мудростью и недетской отвагой охотника или воина.

http://s52.radikal.ru/i137/0906/32/be0586e03c50.jpg

Отрочество завершалось рано: к 12 годам у девочек, к 14 — у мальчиков. Считалось, что в этом возрасте они уже могут вступать в брак и становиться самостоятельными.

http://s39.radikal.ru/i086/0906/a4/5911d7355a11.jpg

Если детства средневековое сознание фактически не признает, то юность, напротив, воспринимается очень отчетливо как особый «возрастной класс».
В рассказе о лондонской жизни, написанном в 1180 г., Вильям Фитцстивен рассказывает:юность — «это возраст, стремящийся к славе и жаждущий победы».
Как правило, юность от зрелости отделяют испытания или торжественная церемония: подмастерье, создав «шедевр», становится мастером, оруженосец посвящается в рыцари, школяр превращается в магистра, послушник — в монаха.
С юностью связывается определенная магическая сила: у крестьянства в сельских весенних празднествах, по поверию, колдовским способом обеспечивавших благополучие деревни, играм молодежи, прыжкам через костер и т. п. принадлежало особое место.
Юность, теснее связанная с хтоническими культами, с природными силами, имела право на особые нормы поведения, сознательно противопоставленные этике взрослого человека.

http://i016.radikal.ru/0906/85/7f93b9d816b6.jpg

Зрелые люди, в отличие от юношей, не стремились к созданию собственной оформленной организации, за исключением, пожалуй, вдов, которые пользовались в средние века особым престижем: считалось, что заслуги вдовы перед Богом вдвое больше, чем заслуги обычной женщины (хотя и ниже заслуг девственницы).
Зрелость уступала место старости, которая, в духе библейских норм, рассматривалась как достоинство и знак божественной милости.

http://s55.radikal.ru/i147/0906/17/e8bb5c05d08d.jpg

Впрочем, средневековье редко имеет дело с образом немощного старика, доживающего свой век в стороне от дел.
Старики средневековья — обычно сорока- или пятидесятилетние люди, еще не утратившие физической силы, но уже накопившие немалый опыт, и поскольку в их руках находятся наследственные титулы и богатства, обществу приходится считаться с ними, хотя подлинной геронтократии средневековье не знало.

http://s44.radikal.ru/i106/0906/2d/e4c7b9a7aa07.jpg

О смерти думали много, ибо христианство толковало ее как «рождение в вечность» и никому не было дано знать, удостоится ли он спасения или будет обречен после смерти на вечные адские муки. Отсюда настойчивость, с какой образ смерти — скелет с косой в руках — проникает в предания и живопись.
Страх смерти заставляет человека искать перед своей кончиной церковной поддержки: одни оставляли щедрые подарки монастырям, другие спешили принять монашество. Монастыри охотно шли навстречу этому стремлению, особенно если речь шла о состоятельных людях.

http://i075.radikal.ru/0906/21/6b8da9ef8614.jpg

Но вот приходила смерть. Покойника омывали и зашивали в саван — обычно из полотна, пропитанного воском, после чего на носилках провожали на кладбище.
Обычай носить траур по умершему засвидетельствован  уже в XII веке. Во Франции он распространился в следующее столетие. Графиня Артуа, похоронив в 1303 году своего мужа, не только облачилась в темные цвета, но и покрыла черной драпировкой кровать и всю комнату.
Церковники  установили со временем сложную литургию погребальных обрядов. Некоторые категории лиц не удостаивались церковного погребения — это нераскаявшиеся еретики и самоубийцы.
Церковь же, которая стояла у колыбели младенца, крестив его, провожала покойника в последний путь.

http://s61.radikal.ru/i172/0906/20/24577e0e500e.jpg

http://s57.radikal.ru/i156/0906/36/dd80cc282206.jpg

Отредактировано иннета (2009-06-04 15:21:09)

+6

14

Как в средневековой Англии относились к самоубийству и самоубийцам.
(краткий пересказ статьи из сборника научных трудов РАН. "Средневековье").

В средневековой Англии к самоубийству относились примерно также, как и сейчас: по - разному. Обыкновенно это замалчивалось или выдавалось за убийство или несчастный случай (например брат саксонского короля Ательстана, Эдвин "изнеженный юноша", утопился сам, когда его с оруженосцем пустили в лодке без весел в "свободное плавание". А по официальной версии - его убили.
Когда кто - нибудь совершал самоубийство, "на место" приезжали представители закона и проводили расследование. Очень часто самоубийство называли фелонией и уголовным преступлением и лишали покусившегося на свою жизнь движимого имущества.
Это делалось тогда, когда было доказано, что человек убив себя, навредил другим, сделал это умышленно. Или когда тело нельзя было скрыть (повешение).
Вообщем, с одной стороны самоубийство считалось страшным грехом (и самоубийц не отпевали и хоронили на перекрестках (в неосвященной земле), а с другой стороны - уголовным преступлением.
Однако, в случаях, когда человек, например, топился в реке или падал с высоты, он не считался преступником (но все равно это был грех). В этом случае говорили, что человек не вынес тягот жизни, боли или был сумасшедшим.
В этом случае движимое имущество не конфисковывалось и человека не судили. В связи с этим, многие родственники самоубийц старались всеми силами сделать так, чтобы наложившего (шую) на себя руки признали сумасшедшим (ей). Привлекались свидетели и проч. Но всё - таки, в этом случае говорили о несчастном случае.

Отредактировано Marion (2009-06-18 14:10:39)

+7

15

Развитие темы.

Внимание!
Людям чувствительным не рекомендуется! :'(  :confused:

"Европа тогда была тем местом, где Вам вряд ли захотелось бы жить".

"Европа голодала. Дико голодала. Исследования последних лет свидетельствуют о том, что в Европе до 1800 года на душу населения приходилось в среднем 200 г. мяса в год. Только с развитием индустриализации в Великобритании, Бельгии, Германии его употребление увеличилось до 40 кг в год (В наше время содержание мяса в рационе населения развитых стран Европы и США достигает 80—90 кг в год). Посмотрим на жизнь Европы через 600 лет после победы христианства:
"...в период между 1002 и 1016 годами, бургундский монах-летописец Рауль Глабер писал, что "жестокий голод, длившийся пять лет, распространился по всему римскому миру, нельзя найти ни одной области, которая не была поражена нищетой и нехваткой хлеба; большая часть населения умерла от голода". Люди ели "нечистых животных и ящериц", но, естественно, их не хватало, и голодные люди превращались в людоедов. Понятно, что слабые служили пищей более сильным: "Взрослые сыновья пожирали своих матерей, в то время, как и сами, матери, забыв о своей любви, делали то же со своими малолетними детьми". (Эдмон Поньон "Повседневная жизнь Европы в 1000 году")
В дальнейшем ситуация только усугублялась:
Похоже, пароксизм бедствия наступил в те же ужасные годы: с 1030 по 1032. ...Никто не мог найти себе пищу, все голодали - и богатые, и те, кто принадлежал к "среднему классу", и бедные. "Могущественным" было некого "грабить". ... Быстро истребив все виды дичи: зверей и птиц, люди стали есть "мертвечину" и всякого рода "вещи, о которых страшно упоминать". "Лесные коренья" и "речные травы" не спасали от голода, и опять дичью становились люди. Началась настоящая охота: путешественников, бежавших от голода, останавливали на дорогах, убивали, разрубали на части и жарили. Других убивали и съедали ночью те, кто предоставил им ночлег. Дети, увидев издалека приманку в виде яйца или яблока, подбегали в надежде получать пищу, и сами становились пищей. Хуже всего было то, что людям стал нравиться вкус человеческой плоти. (ibid)
Еще через пару лет монах Рауль Глабер напишет в своей хронике:
«Ужас охватывает меня, когда я перехожу к рассказу об извращениях, которые царили тогда в роду человеческом. Увы! (Цензура)  (Рауль Глабер, в 1032 - 1034 гг.)
Почему пик голода приходился на года около 1000-го и 1033-го?
Это очередной "подарок" от христианства. На протяжении всей истории христианской Церкви даты скорого "конца света" назначались сотни раз (!), и 1000-ый год - время, когда большинство населения Европы жило в ожидании предсказанного Апокалипсиса. По мере приближения 1000-го года (999-го, 1001-го), а также 1033 годов (апокалипсического тысячелетия плюс числа земных лет Христа), люди в разных странах впадали в состояние сущего безумия.
Ожидание "конца света" особенно усиливалось при приближении круглых дат или в связи с каким-нибудь природным или политическим потрясением в истории государств и народов. Солнечное затмение, приближение комет, голод или эпидемия якобы подтверждали усиление деятельности сатаны перед ожидаемым пришествием Иисуса Христа. И надо сказать, что оснований для таких настроений было предостаточно:
С конца 987 по 1040 годы Европу истязали всевозможные бедствия - опустошительные наводнения сменялись не менее разорительной засухой, страшно холодные зимы стояли до конца апреля, в Германии наблюдались северные сияния, в 998 году к несчастьям добавились землетрясения. В 1031 году поля Франции опустошили волны саранчи. В 956 в Германии и Франции свирепствовала чума, с 994 по 1043 годы регулярно вспыхивают эпидемии "эрготизма", вызванные употреблением в пищу муки из ржи, пораженной спорынью. В 1032 над северо-западной частью Франции пронеслись разрушительные ураганы. Народ пугали так же разнообразные небесные явления - 21 октября 990, 24 января 1022, 29 июня 1033, 22 августа 1039, 22 ноября 1044 и 8 ноября 1046 - затмения солнца; в феврале 998 и 1046 - падения метеоритов; 998,1002,1024,1044 - появления комет. На фоне этих бедствий, голода и кошмаров во множестве зафиксированы случаи людоедства. (Эдмон Поньон "Повседневная жизнь Европы в 1000 году")
Скорое наступление "царства святого духа" на Земле будет постоянно ожидаться в Европе и на протяжении последующих столетий. Конец света будут проповедовать члены религиозно-общественных движений амальрикян во Франции, "апостольские братья" в Италии (ХIII - XIV век), один из основателей протестантского раскола в католической Церкви Мартин Лютер (1483-1546 гг.) будет утверждать, что это произойдет в ближайшем столетии и т.д.
Исследователи как-то мало обращают внимание на то обстоятельство, что не только голод провоцирует слухи о надвигающемся апокалипсисе, но сами эти слухи являются зачастую провокацией голода. Возникает цепная реакция. В самом деле - зачем сеять, если все равно вот-вот наступит конец света?
()
Особенно частым гостем деревни голод стал в конце столетия. Ту тяжелую пору, непосредственно предшествовавшую Крестовым походам, историки потом назовут "семь тощих лет". Из года в год в хрониках и анналах скупо перечисляются приблизительно одни и те же сведения. Хронист Сигеберт из Жамблу, называя 1090 год "чумным", имеет  в виду не собственно чуму, а эпидемию "огня святого Антония" или "огненной чумы", возникавшей обычно в неурожайные годы. Она принесла мучительную смерть многим жителям Лотарингии и превратила многих других в калек.
(Цензура)
Люди умирали жалкой смертью, а те, кого она пощадила, были обречены на еще более жалкую жизнь с ампутированными руками и ногами, от которых исходило зловоние». (Сигеберт Жамблузский, 1090 г)
Это не первое описание эрготизма - отравления спорыньей. Летописцы описали новую болезнь за сто лет до того, в 994 году, когда из-за отравления спорыньей во Франции погибло около 40 000 человек. (Следующие пики будут в 1109 г., многие хронисты отметят, что «огненная чума», «pestilentia ignearia», «вновь пожирает людскую плоть», в 1129 г. только в той же Франции от "злых корчей" погибнет более 14 тыс. человек и т.д.). Рассказывая о достопримечательных событиях 1094 г., многие хронисты отмечали массовую смертность как следствие повальной эпидемии, охватившей разные страны. В Регенсбурге за 12 недель скончалось 8,5 тыс. жителей; в одном селении за шесть недель умерло 1,5 тыс., в другом — 400 человек. Из Германии эпидемия перекинулась во Францию, Бургундию и Италию. В нидерландских землях проблем добавили наводнения, которые продолжались с октября 1094 по апрель 1095 г., в то время как во Франции и в Англии, как записал монах Ордерик Виталий: "страшная засуха сожгла траву на лугах; она истребила Жатву и овощи и потому произвела ужасный голод". Проблему составляли отнюдь не только оголодавшие и "эрготизированные" крестьяне. "Рыцарская голытьба", лишенная наследства, сбивалась в банды, а в голодные годы (а были ли другие?) города Европы сотрясали бунты.
      В долгожданном XI веке выдалось более 30 неурожайных лет. Каннибализм, групповые самоубийства и мятежи стали в Европе обыденным явлением. Масла в огонь добавлял майорат – закон, согласно которому всю землю после смерти феодала наследовал его старший сын. Оставшиеся без наследства младшие сыновья, дабы не умереть с голоду, пополняли собой банды грабителей, общая численность которых только во Франции достигала 80 тыс. человек. Об этой рыцарской голытьбе Папа Лев IX писал: «Буйный народ, невероятно яростный и нечестьем превосходящий язычников, разрушает повсеместно храмы божьи и преследует христиан... Не щадят ни детей, ни женщин, ни безоружных священников».(Павел Жаворонков Крестовый джихад)
      В 1095 г. отравление спорыньей достигает своего пика и Церковь утверждает Орден Святого Антония, призванный бороться со "злыми корчами" или "огнем святого Антония" - эрготизмом. В этом же году, то есть как раз в год первого Крестового Похода, как сообщает нормандский монах Ордерик Виталий: "Нормандия и Франция были отягощены великой смертностью, опустошившей множество домов, а крайний голод довел бедствия до последних пределов".
В такой ситуации достаточно было появиться любой ереси, направленной против государства и церкви, и доведенная до отчаяния беднота не оставила бы от европейской цивилизации камня на камне. Спасти Запад могло только чудо, и подготовкой этого чуда активно занималась католическая церковь. Для этого клерикалам пришлось внести путаницу в летосчисление от Рождества Христова. Во второй половине XI века католическая схоластика обогатилась новой хронологической концепцией, согласно которой новое тысячелетие начиналось не с 1000-го и не с 1001-го, а с 1100 года. В подарок к новому тысячелетию каждый европеец получал возможность бросить свое нищее хозяйство ради возможности захватить все богатства процветающего Востока. В Крестовый Поход отправились в основном не рыцари, а наслушавшиеся речей Папы крестьяне - с повозками, женами и детьми.
Но и Крестовые Походы, пролившие реки крови, когда озверевшие от голода европейцы "варили взрослых язычников в котлах, детей же насаживали на колья и пожирали их уже поджаренными" (Рауль Канский) и утвердили среди турков и сарацинов репутацию христиан, как каннибалов, положения не спасли. Безусловно, награбленные богатства на некоторое время немного облегчили жизнь Европы, а привозимые крестоносцам из восточных походов опиум, гашиш и христианские "священные реликвии", продолжающие размножаться в Европе с необычайной быстротой, способствовали укреплению веры и силы Церкви. Но в большей степени Европе помогло то, что благодаря Крестовым Походам и множеству погибших крестоносцев она избавилась от лишних ртов и выплеснула наружу накопившуюся социальную напряженность. А если бы агрессия нашла свой выход внутри Европы?
    Похоже, это понимал даже герой первого Крестового Похода Танкред: "Мы рвались спасать Палестину, а спасли ... Европу. О, даже трудно представить, что было бы, если бы мы искали славу на нежных европейских полях!..." (мемуары аббата Мартелльера)
Аббат знал, о чем писал. Во время Похода он всем лично демонстрировал истинно христианское смирение:
Кое-чему в первых битвах научился и аббат Мартелльер. ...На [повозке] с крестом, со святыми мощами, с хоругвей, со святыми дарами для последнего причастия и, конечно, со своей знаменитой дубиной, восседал сам аббат. ...не сумев воздержаться, он частенько сам несся на помощь своим духовным чадам и вламывался в самую гущу схватки, устрашая неверных одним лишь видом своего любимого орудия. И то место, где на бранном поле вырастал холм из турецких тел с размозженными турецкими головами, рыцари стали называть аббатовой Голгофой. (А.Деревицкий. Танкред, Рыцарь креста.)
       Поход удался, Антиохию сравняли с землей, Иерусалим утопили в крови. Церковь радовалась. План сработал. Два следующих похода, которые христиане теперь называют "неудачными" (так как до "Гроба Господня" никто не дошел), также прекрасно исполнили свое истинное предназначение клапана и уменьшения поголовья "паствы Господней". Участники 4-ого похода, об "освобождения гроба господня" уже не вспоминали, а опустошили христианскую же Византию и разграбили Константинополь. Какой парадокс - Византия, насадившая христианство на Руси, сама же пала жертвой христиан! После чего Церковь, решив что "заморских похождений" достаточно и пора бороться с врагом внутренним, в кои были определены катары, объявляет Крестовый Поход против них. Именно этот поход оставит в памяти потомков фразу папского легата папы Иннокентия III Арнольда Амальрика, ответившего на вопрос крестоносцев, как отличать еретиков от правоверных католиков: "Бейте их всех, господь на небе узнает своих!". Крестоносцы прониклись этой мудрой мыслью и только в одном городе Безье вырезали всех его жителей (от 15 до 60 тыс. - данные расходятся), большое число которых было убито прямо в церквах, а город сожгли.
      Такой массовый геноцид был вызван тем, что катары покусились на самое святое для Церкви и стали популярны в народных низах. "Среди бедняков было много таких, которые умирали с голода и которых приводили в ужас и возмущение несметные богатства церкви" - писал современник, Монет из Кремоны. Поскольку христианство изначально также вышло "из отбросов", Церковь испугалась повторить судьбу тех, кого когда-то уничтожила она, и Собор пообещал отпущение грехов на два года всем участникам похода и "вечное спасение" тем, кто погибнет в борьбе.
        После альбигойцев будут поголовно истреблены штедингские крестьяне, будет "вычеркнутый из списков" позорный "Детский Крестовый Поход" 1212 г. Станет ли в Европе жизнь лучше? Историк Жак ле Гофф приводит выдержки из хроник на эти года:
   1223 г.: «Были сильные заморозки, которые погубили посевы, от чего последовал великий голод во всей Франции». В том же году: «Очень жестокий голод в Ливонии – настолько, что люди поедали друг друга и похищали с виселиц трупы воров, чтобы пожирать их».
В 1235 г., согласно Винценту из Бове, «великий голод царил во Франции, особенно в Аквитании, так что люди, словно животные, ели полевую траву. В Пуату цена сетье зерна поднялось до ста су. И была сильная эпидемия: «священный огонь» пожирал бедняков в таком большом числе, что церковь Сен - Мэксен была полна больными».
1263 г.: «Очень сильный голод в Моравии и Австрии; многие умерли, ели корни и кору деревьев». (Жак ле Гофф. "Цивилизация средневекового Запада")
По учению итальянского богослова Иоахима Флорского (1132-1202 гг) после 1260 года "нечестивые будут стерты с лица земли", начнется идеальная "эра святого духа" - "царство мира и правды на земле".
Но жизнь никак не хотела слушаться богослова. Иисус Саваофович отсиживался в своем царстве, которое "не от мира сего", и плевать хотел на своих почитателей. В1277 г. "В Австрии, Иллирии и Каринтии был такой сильный голод, что люди ели кошек, собак, лошадей и трупы" (Жак ле Гофф. "Цивилизация средневекового Запада"). В 1286 г. по причине сильного голода Парижский епископ разрешил беднякам есть мясо во время Великого поста. Для христианина есть мясо в Святой Пост - грех страшный, но что делать, если неурожай и хлеба нет? И все же звучит все это как-то странно - а мясо то откуда возьмется? Разве что, как и раньше...
Они даже откапывали недавно погребенные трупы. Редкие оставшиеся в живых животные, бродившие без пастухов, подвергались меньшей опасности, чем люди. В Турню (город во Франции) некто посчитал возможным дойти до конца в этой ужасной логике: этот человек стал продавать на рынке вареное человеческое мясо. Правда, такое оказалось уже слишком: его схватили и сожгли живьем. Страшный товар закопали в землю; какой-то голодный раскопал его и съел, однако, обнаруженный на месте преступления, был также схвачен и сожжен. (Эдмон Поньон "Повседневная жизнь Европы в 1000 году")
На фоне непрекращающегося голода, эпидемий "злых корчей" или "огня Святого Антония" и затиханием Крестовых Походов появляются новые "клапаны выпуска безумия" - "пляски Святого Витта", флагеллянты - самобичеватели, конвульсионеры и т.д. Набирает обороты декларированная в 1215 г. Инквизиция. Первоначальное преследование еретиков плавно переходит в охоту на "ведьм", "оборотней", всех других, "одержимых бесами" и "совокупляющихся с дьяволом", и, в полном соответствии с христианской логикой, закономерно заканчивается судами над собаками, кошками, коровами. Горящие на кострах Инквизиции обвиненные в сношениях с Дьяволом коровы - вот истинное отражение христианской ментальности, продолжающей добрые традиции вызова колокольным звоном на церковный суд червей и гусениц, опустошающих поля.
Наглядной иллюстрацией европейской жизни может служить демографическая ситуация. "Отметим, что число европейцев начала ХIV в., по максимальной оценке, было чуть выше, чем в конце II в., в эпоху римского процветания" - пишет медиевист Жак ле Гофф в работе "Цивилизация средневекового Запада"
     То есть за более чем тысячу лет население Европы осталось практически таким же. Средневековый Запад - это прежде всего универсум голода, его терзал страх голода и слишком часто сам голод. В крестьянском фольклоре особым соблазном обладали мифы об обильной еде: мечта о стране Кокань, которая позже вдохновила Брейгеля. Но еще с ХIII в. она стала литературной темой как во французском фаблио «Кокань», так и в английской поэме «Страна Кокань». Воображение средневекового человека неотступно преследовали библейские чудеса, связанные с едой, начиная с манны небесной в пустыне и кончая насыщением тысяч людей несколькими хлебами. Оно воспроизводило их в легенде почти о каждом святом, и мы читаем о них чуть ли не на любой странице «Золотой легенды». Чудо св. Бенедикта очевидно: «Великий голод свирепствовало всей Кампаньи, когда однажды в монастыре святого Бенедикта братья обнаружили, что у них осталось лишь пять хлебов... (Жак ле Гофф "Цивилизация средневекового Запада")
Но у нищего народа не было и этих пяти хлебов на "клонирование". А если бы и нашлись, то им пришлось бы убедиться, что Христос действует только в библейских сказках. Чудеса закончились в сказаниях евангелистов. Христос больше не работал. А европейские нравы не изменятся и века спустя:
Грубое насилие было нормой европейской жизни. Но временами оно принимало особо патологический характер и как бы предвещало то, что ожидало ни о чем не подозревающих обитателей Западного полушария. Помимо повседневных сцен охоты на ведьм и костров, в 1476 в Милане толпа разорвала человека на куски, и затем его мучители съели их. В Париже и Лионе гугенотов убивали и резали на части, которые потом открыто продавались на улицах. Не были необычными и другие вспышки изощренных пыток, убийств и ритуального каннибализма. (А.Баумгартен. Американский Геноцид)
Тот же А. Баумгартен в главе "Ад под названием "Европа" приводит "классическое описание французских крестьян 17 века, оставленное Лабрюером и подтвержденное современными историками":
"угрюмые животные, самцы и самки разбросанные по сельской местности, грязные и мертвенно бледные, испаленные солнцем, прикованные к земле, которую они роют и перелопачивают с непобедимым упорством; они владеют своего рода даром речи, и когда выпрямляются, то на них можно заметить человеческие лица, и они действительно люди. Ночью они возвращаются в свои логова, где они живут на черном хлебе, воде и кореньях."
А то, что писал Лоренс Стоун о типичной английской деревне, можно отнести и к остальной Европе того времени:
"это было место полное ненависти и злобы, единственное, что связывало его обитателей, - это эпизоды массовой истерии, которая на время объединяла большинство для того, чтобы замучить и сжечь местную ведьму". :unsure:
Чем же питались эти люди? Что за эпидемии "огненной чумы" упоминаются из года в год в хрониках? Питались, конечно, в основном хлебом (забудем на время о каннибализме), только вот каким хлебом?
Чтобы увеличить объем муки или отрубей, к ним старались что-нибудь подмешать, например белую глину, разновидность каолина, и тогда голод сменялся отравлением. Бледные и исхудалые лица, вздутые животы, груды трупов, которые уже не было сил хоронить по одному и которые накапливались "до пяти сотен и более" и затем сваливали, нагими или почти нагими, в огромные общие ямы... (Эдмон Поньон "Повседневная жизнь Европы в 1000 году")
Или же устами хрониста - очевидца:
В округе Макона творилось нечто такое, о чем, насколько нам известно, в других местах и не слыхивали. Многие люди извлекали из почвы белую землю, похожую на глину, примешивали к ней немного муки или отрубей и пекли из этой смеси хлеб, полагая, что благодаря этому они не умрут от голода. Но это принесло им лишь надежду на спасение и обманчивое облегчение. Повсюду видны были одни лишь бледные, исхудалые лица да вздутые животы, и сам человеческий голос становился тонким, подобным слабому крику умирающих птиц. (Рауль Глабер, хр. 1032 - 1034 гг.)
Но население вымирало не только и не столько от голода непосредственно, сколько от чумы и отравления спорыньей (эрготизма):
В средние века массовая гибель людей происходила в основном от двух болезней, смертность от которых превышала смертность от всех остальных, вместе взятых: чумы и эрготизма. Эрготизма — это отравление алкалоидами спорыньи, попавшими в муку и из зерен ржи, зараженных склероциями). Алкалоиды вызывают сокращения мышц. Высокие их дозы приводят к мучительной смерти, низкие — к сильным болям, умственным расстройствам, агрессивному поведению. Интересно, что начало многих войн в средневековой Европе совпадало с массовым отравлением спорыньей».
Vladi
13.11.2007
Ufolog. ru.

Отредактировано Marion (2009-08-22 22:55:03)

+6

16

Жизнь в замке
(Конспективный перевод главы из книги: Перевод главы из книги: Вернер Meyer, Erich Lessing. Deutsche Ritter - Deutsche Burgen.München, 1976)

Обитатели замков

http://s54.radikal.ru/i144/0907/86/abed76a917d9.jpg

Деталь фрески в зале замка Рункельштайн (Runkelstein) в Южном Тироле. Ок 1400 г.

Количество лиц, проживающих в замке зависело от выполняемых замком функций.
Меньше всего жителей было в "частных" замках, служивших в первую очередь местом жительства хозяина и его семьи.
Здесь мы встречаем лишь минимум прислуги, в крайних случаях хозяйка замка должна была сама, при поддержке служанки, выполнять домашнюю работу в то время, как хозяин занимался управлением. Не смотря на все сообщения о разорившихся дворянах, такие случаи были скорее исключением.
Чаще всего замки, в том числе и принадлежавшие простым рыцарям, были центром небольших владений.
Обычно во владения входило несколько деревень, жители которых платили подати и выполняли работы.

http://s57.radikal.ru/i155/0907/ee/683d7e74822b.jpg http://i013.radikal.ru/0907/38/8e2b8a246aa0.jpg

Управляющий наблюдал за поступлениями от крестьян натуральных и денежных податей и решал споры между ними. Прислуга в этих случаях была обширнее и включала помимо слуг и служанок,постоянного повара и пару его помошников, возможно также истопника, кузнеца или шорника. Если предстояли крупные строительные работы, то нанимались плотники и каменщики, которые в этот период также могли размещаться на территории замка.

http://i021.radikal.ru/0907/30/b87e635edbf8.jpg

Военное обеспечение таких замков, по крайней мере в мирное время, ограничивалось только самым необходимым.

Совсем другая ситуация была в замках-резиденциях больших аристократических родов, центрах  рыцарской культуры.
Сюда знатные семьи отправляли на воспитание своих отпрысков, мужчины боролись за такие почетные посты, как кравчий, камергер,исполняли там воинскую службу, или же служили как советники,или управляющие, а дамы - как камеристки хозяйки замка.

http://i021.radikal.ru/0907/e3/8504e9a72b6f.jpg

Свет и тепло

Стены лишь частично защищали от холода, без отопления они остывали и впитывали влагу. Кто мог себе позволить, обшивал стены досками или завешивал их коврами.
Хотя стекло было уже известно, большинство рыцарей не могло позволить себе такую роскошь.
Вместо него окна закрывали едва пропускавшими свет кожами или пергаментом, чаще всего на деревянных рамах, или мехами. От сквозняка щели затыкали соломой или мхом. Это делало и без того сумрачные помещения еще темнее. Помещения освещали свечами из жира, свечи из пчелиного воска были дороги и в основмом были доступны для хозяина замка, если сырье поставляли собственные пчелы. Дешевле была сосновая лучина и масляные лампы, распространявшие сильный прогорклый запах, а эффективнее - факелы, дававшие много копоти, и портившие ковры и мебель.

http://s50.radikal.ru/i130/0907/7f/b60eaba69078.jpg

плитка из глины с изображением рыцаря. 14 в.

Каменный камин в зале распространял тепло лишь на несколько метров вокруг, и то лишь пока горел огонь.
Место у огня предназначалось господину замка, его семье и почетным гостям. Удаленные концы зала или помещения без каминов и печей отапливались железными корзинами с раскаленными углями, дававшими лишь скудное тепло.

http://i026.radikal.ru/0907/9e/b6a7b73ca07b.jpg

Стенной камин (руины замка Wildenberg)
Мир замков.http://stalkerp.ru/article.html

+4

17

ФЕОДАЛЬНОЕ ОБЩЕСТВО
     (Марк Блок)

1.коммуникации
-------------------
По сравнению с современным нам миром скорость передвижения в те времена кажется ничтожной.
Нормальный дневной переход по суше составлял, можно полагать, в среднем 30-40 км.
Так ездили путешественники, которые не мчались, как угорелые: купеческие караваны, знатный сеньор, странствовавший от замка к замку или от одного аббатства к другому, армия, двигавшаяся с обозом. Конечно какой-нибудь гонец или кучка решительных молодцов могли, постаравшись, проехать вдвое больше.
Письмо, написанное Григорием VII в Риме 8 декабря 1075 г., прибыло в Гослар, у подножия Гарца, 1 января следующего года; гонец проделывал примерно по 47 км в день в среднем, а фактически, очевидно, гораздо больше.

http://i034.radikal.ru/0908/9c/2467b2dce543.jpg

Путешествие совершали верхом или в повозке: лошадь, мул не только идут быстрей человека, они лучше пробираются по бездорожью.
Сезонные перерывы в связях возникали не столько из-за непогоды, сколько из-за отсутствия корма; уже каролингские missi требовали, чтобы их не посылали в поездки до сенокоса. Между тем опытный пешеход мог покрыть в короткий срок поразительные расстояния и, вероятно, преодолевал некоторые препятствия лучше, чем всадник.
Карл Лысый, готовясь ко второму своему походу в Италию, намеревался обеспечить себе связь с Галлией, в том числе и через Альпы, с помощью пеших гонцов.

http://s15.radikal.ru/i189/0908/3e/d1a1188e69f3.jpg

Неудобные и небезопасные, эти дороги и тропы не были, однако, пустынными.
Напротив, там, где транспортировка затруднена, человек вынужден двигаться к вещи, ибо вещи дойти до него не так-то просто.
А главное, не было такой службы, такого технического усовершенствования, которые заменяли бы личный контакт.
Управлять государством, сидя во дворце, было невозможно; чтобы держать страну в руках, приходилось беспрестанно разъезжать по ней во всех направлениях.
Короли первого феодального периода буквально не вылезали из седла. Так, в течение одного года, отнюдь не исключительного, а именно 1033, император Конрад II проехал из Бургундии к польской границе, оттуда в Шампань.

Барон со свитой постоянно переезжал из одного своего владения в другое. И не только чтобы лучше за ними присматривать. Приходилось их посещать, чтобы тут же на месте употребить съестные припасы, перевозка которых в общий центр была бы и затруднительной и дорогостоящей.
Всякий купец, не имевший агентов, на которых можно возложить заботы о купле-продаже, и вдобавок знавший почти наверняка, что в одном месте он не найдет нужного числа клиентов для обеспечения своих барышей, был разносчиком, "коробейником", странствовавшим в погоне за богатством по горам и долам.
Клирик, жаждущий знаний или аскетической жизни, должен был пересечь Европу, чтобы добраться до желанного наставника: Герберт из Орильяка изучал математику в Испании, а философию в Реймсе; англичанин Стефан Гардинг постигал праведную монашескую жизнь в бургундском аббатстве Молем. До него святой Эд, будущий настоятель Клюни, объехал всю Францию в поисках монастыря, где братия блюдет устав.

http://i082.radikal.ru/0908/85/69de77d74e7e.jpg

Но и простые люди хаживали по дорогам Запада: то были беженцы, спасавшиеся от войны или от голода; искатели приключений, полусолдаты-полубандиты; крестьяне, которые, ища лучшей жизни, надеялись найти вдали от родины еще невозделанные земли; и, наконец, пилигримы. Ибо само религиозное умонастроение побуждало к перемещениям, и не один добрый христианин, богатый или бедный, клирик или мирянин, полагал, что только дальнее паломничество может спасти его тело или душу.

http://s40.radikal.ru/i090/0908/a1/316b1efcea43.jpg

Монархи, бароны, прелаты вынуждены были поручать свою корреспонденцию гонцам.Лица же менее высокого ранга прибегали к услугам странников, например паломников, направлявшихся в нужном направлении. Относительная медлительность посланцев, невзгоды, на каждом шагу грозившие им задержками, приводили к тому, что действенной властью была только власть на месте.

http://s51.radikal.ru/i134/0908/f0/586c981a4eb0.jpg

+6

18

ФЕОДАЛЬНОЕ ОБЩЕСТВО
     (Марк Блок)

2.Отношение человека к природе и времени.
------------------------------------------------------
Человек  феодального периода стоял гораздо ближе, чем мы, к природе.
В сельском пейзаже, где невозделанные земли занимали так много места, следы человеческой деятельности были менее ощутимы.

http://s61.radikal.ru/i174/0908/38/8b1ae9893c85.jpg

Хищные звери, ныне встречающиеся лишь в нянюшкиных сказках, медведи и особенно волки, бродили по всем пустошам и даже по возделанным полям.
Охота была спортом, но также необходимым средством защиты и составляла почти столь же необходимое дополнение к столу.
Сбор диких плодов и меда практиковался широко, как и на заре человечества. Инвентарь изготовлялся в основном из дерева.
При слабом тогдашнем освещении ночи были более темными, холод, даже в замковых залах, - более суровым.
Короче говоря, социальная жизнь развивалась на фоне подчинения неукротимым силам,  природным контрастам.
Нет прибора, чтобы измерить влияние подобного окружения на душу человека. Как не предположить, что оно воспитывало в ней грубость?

http://s02.radikal.ru/i175/0908/15/798b21ecdc12.jpg

http://i071.radikal.ru/0908/6f/e62e1c50b2d8.jpg

История уделила должное место телесным невзгодам.
Несомненно, что весьма высокая в Феодальной Европе детская смертность, притупляла чувства, вносила привыкание к почти постоянному трауру.
Что же до жизни взрослых, она, даже независимо от влияния войн, была в среднем относительно короткой, по крайней мере если судить по коронованным особам, к которым относятся единственные имеющиеся у нас сведения, пусть и не слишком точные.
Роберт Благочестивый умер в возрасте около 60 лет; Генрих I - в 52 года; Филипп I и Людовик VI - в 56 лет.
В Германии четыре первых императора из Саксонской династии прожили соответственно: 60 или около того, 28, 22 и 52 года.
Старость, видимо, начиналась очень рано, с нашего зрелого возраста. Этим миром, который, как мы увидим, считал себя очень старым, правили молодые люди.

http://s06.radikal.ru/i179/0908/25/3400f974fe42.jpg

Среди множества преждевременных смертей, немалое число было следствием великих эпидемий, которые часто обрушивались на человечество, плохо вооруженное для борьбы с ними, а в социальных низах- являлось также следствием голода.
В сочетании с повседневным насилием, эти катастрофы придавали существованию как бы постоянный привкус бренности.
В этом, вероятно, заключалась одна из главных причин неустойчивости чувств, столь характерной для психологии феодальной эпохи, особенно в первый ее период.

http://i012.radikal.ru/0908/eb/558665507a43.jpg http://s50.radikal.ru/i129/0908/8c/3d916c801c1c.jpg

Нельзя также пренебрегать удивительной восприимчивостью средневековых людей к так называемым сверхъестественным явлениям.
Она заставляла их постоянно с почти болезненным вниманием следить за всякого рода знамениями, снами и галлюцинациями. По правде сказать, эта черта особенно проявлялась в монашеской среде, где влияние самоистязаний и вытесненных эмоций присоединялось к профессиональной сосредоточенности на проблемах незримого.
Никакой психоаналитик не копался в своих снах с таким азартом, как монахи X или XI в. Но и миряне также вносили свою лепту в эмоциональность цивилизации, в которой нравственный или светский кодекс еще не предписывал благовоспитанным людям сдерживать свои слезы или "обмирания". Взрывы отчаяния и ярости, безрассудные поступки, внезапные душевные переломы доставляют немалые трудности историкам,изучавшим схемы разума людей.
Кстати,все эти явления существенны и, несомненно, оказали на развитие политических событий в феодальной Европе большое влияние, о котором умалчивают лишь из какой-то глупой стыдливости.

http://i014.radikal.ru/0908/13/f75e665e4f03.jpg

Люди жили в мире, движение которого ускользало от их восприятия еще и потому, что они плохо умели измерять время.
Дорогие и громоздкие водяные часы существовали, но в малом числе экземпляров. Песочными часами, по-видимому, пользовались не очень широко. Недостатки солнечных часов, особенно при частой облачности, были слишком явны. Поэтому прибегали к занятным ухищрениям. Король Альфред, желая упорядочить свой полукочевой образ жизни, придумал, чтобы с ним повсюду возили свечи одинаковой длины, которые он велел зажигать одну за другой.

Один из случаев,приведенный в хронике области Эно, прекрасно отображает эту постоянную зыбкость времени.
В Монсе должен был состояться судебный поединок. На заре явился только один участник, и когда наступило девять часов - предписанный обычаем предел для ожидания, -он потребовал, чтобы признали поражение его соперника. С точки зрения права сомнений не было. Но действительно ли наступил требуемый час?
И вот судьи графства совещаются, смотрят на солнце, запрашивают духовных особ, которые благодаря богослужениям навострились точнее узнавать движение времени (колокола монастырей и храмов отбивали каждый час на благо всем людям).
Как же  далеко от нас, привыкших жить, не сводя глаз с часов, кажется это общество, где судьям приходилось спорить и справляться о времени дня!

http://i027.radikal.ru/0908/4c/21e2aa2d265e.gif

Несовершенство в измерении часов - лишь один из многих симптомов глубокого равнодушия ко времени.
Кажется, уж что проще и нужней, чем точно отмечать столь важные даты рождений в королевских семьях; однако в 1284 г. пришлось провести целое изыскание, чтобы с грехом пополам определить возраст одной из богатейших наследниц Капетингского королевства, юной графини Шампанской.
В X и XI вв. в бесчисленных грамотах и записях, единственный смысл которых заключался в сохранении событий, нет никаких хронологических данных.
Более того, туман окутывал не только протяженность во времени, но и вообще сферу чисел. Нелепые цифры хронистов - не только литературное преувеличение; они говорят о полном отсутствии понятия статистического правдоподобия.
Хотя Вильгельм Завоеватель учредил в Англии, вероятно, не более пяти тысяч рыцарских феодов, историки последующих веков, даже кое-какие администраторы, которым было вовсе нетрудно навести справки, приписывали ему создание от 32 до 60 тыс. военных держаний. В ту эпоху, особенно с конца XI в., были свои математики, храбро нащупывавшие дорогу вслед за греками и арабами; архитекторы и скульпторы умели применять несложную геометрию. Но среди счетов, дошедших до нас - и так вплоть до конца средних веков, - нет ни одного, где бы не было поразительных ошибок. Суть в том, что вкус к точности и уважение к числу, был глубоко чужд людям того времени, даже высокопоставленным.

http://i024.radikal.ru/0908/8b/bf0f88abfdab.jpg

Отредактировано иннета (2009-08-19 03:15:01)

+5

19

ФЕОДАЛЬНОЕ ОБЩЕСТВО
     (Марк Блок)

3.  Культура и средства выражения общественных классов
-----------------------------------------------------------------------

С одной стороны, язык культуры в то время - почти исключительно латинский, с другой же - стояло все разнообразие обиходных говоров.

http://s53.radikal.ru/i140/0908/98/827547ea9cda.jpg

Надо отметить, что даже на Западе одно общество долго составляло исключение-общество англосаксонской Британии. На латыни там, конечно, писали, и превосходно.
Но писали не только на латыни.
Староанглийский язык был рано возведен в достоинство языка литературного и юридического.
Король Альфред требовал, чтобы его изучали в школах, и лишь потом самые способные переходили к латинскому.
Поэты сочиняли на нем песни, которые не только пелись, но и записывались.
На нем короли издавали законы, в канцеляриях составляли акты для королей и вельмож, даже монахи употребляли его в своих хрониках. То был постине единственный для того времени пример цивилизации, сумевшей сохранить контакт со средствами выражения народной массы.
Нормандское завоевание пресекло это развитие. Начиная с письма, направленного Вильгельмом жителям Лондона сразу же после битвы при Гастингсе, и до нескольких указов конца XII в. уже все королевские акты составляются на латыни.
Англосаксонские хроники, за одним исключением, умолкают с середины XI в. Что же до произведений, которые можно с натяжкой назвать литературными, они появляются вновь лишь незадолго до 1200 г., причем вначале только в виде небольших назидательных трактатов.

http://s61.radikal.ru/i174/0908/07/5a7d52b2e609.jpg

Но...национальными языками  не пренебрегали.
Правда, никому не приходило в голову считать достойными письменности романские наречия, которые просто казались чудовищно испорченной латынью.
Германские диалекты, напротив, привлекали внимание многих особ при дворе и среди высшего духовенства, которые считали их родным языком.
Записывались и переписывались старинные песни, прежде существовавшие лишь в устной передаче, сочинялись и новые, в основном на религиозные темы; в библиотеках магнатов находились рукописи на "тевтонском" языке.

http://s08.radikal.ru/i181/0908/7f/185c3949e43d.jpg

Однако латынь феодальной эпохи не был видом мертвого языка  и однообразием, с которым ассоциируется этот эпитет. В зависимости от места и от автора -возникали новые слова и обороты. Пусть книга способствует неподвижности языка, зато живая речь - всегда фактор движения. А ведь на латыни не только писали. На ней пели - свидетель тому поэзия того времени. На латыни также говорили.

http://i034.radikal.ru/0908/89/b015e6f4c8f0.jpg

Почти во всяком обществе способы выражения различаются, порою весьма ощутимо, в зависимости от целей говорящего или его классовой принадлежности.
Просвещенные люди, которые, переходили с повседневного местного говора на ученый универсальный язык, были двуязычными. Для них и писались сочинения по теологии и истории, сплошь по-латыни, они понимали литургию, понимали деловые документы. Латинский был не только языком - носителем образования, он был единственным языком, которому обучали. Короче, умение читать означало умение читать по-латыни.

http://s57.radikal.ru/i158/0908/9d/7d8e69a6c304.jpg

Прямым следствием этой иерархии языков было, несомненно, то, что дошедшая до современности картина  феодального периода, нарисованная им самим, крайне нечетка.
Акты продаж или дарений, порабощения или освобождения, приговоры судов, королевские привилегии, формулы клятв в верности, изложения религиозных обрядов - вот самые ценные источники для историка. До XIII в. эти документы, за редкими исключениями, обычно составлялись по-латыни.
Но факты, память о которых они старались сохранить, первоначально бывали выражены совсем иначе. Когда два сеньора спорили о цене участка земли или о пунктах в договоре о вассальной зависимости, они конечно же не изъяснялись не на языке Цицерона.
Затем уж было делом нотариуса каким угодно способом облечь их соглашения в классическую одежду, транслировать на латынь.

http://i082.radikal.ru/0908/c4/9184232be3c2.jpg

В какой мере средневековая латынь, язык культуры, была языком аристократии?
Что касается церкви, тут все ясно. Неважно, что дурная система назначений кое-где выдвигала на первые роли невежд.
Епископские дворы, крупные монастыри, королевские капеллы, словом - все штабы церковной армии никогда не знали нужды в просвещенных людях, которые, часто будучи, впрочем, баронского или рыцарского происхождения, формировались в монастырских, особенно кафедральных школах. Но если речь идет о мирянах, проблема усложняется.

http://i045.radikal.ru/0908/ab/6e4f26b11934.jpg

Не надо думать, будто средневековое общество сознательно противилось всякой интеллектуальной пище.
Для тех, кто повелевал людьми, считалось полезным иметь доступ к сокровищнице мыслей и воспоминаний, ключ к которой давала только письменность, т. е. латынь; об этом верней всего говорит то, что многие монархи придавали большое значение образованию своих наследников.
Роберт Благочестивый, "король, сведущий в Господе", учился в Реймсе у знаменитого Герберта;
Вильгельм Завоеватель взял в наставники своему сыну Роберту духовное лицо.
Среди сильных мира сего встречались истинные друзья книги:
Оттон III, которого, правда, воспитывала мать, византийская принцесса, принесшая со своей родины навыки гораздо более утонченной цивилизации, свободно читал по-гречески и по-латыни;
Вильгельм III Аквитанский собрал прекрасную библиотеку и, бывало, читал далеко за полночь.
Можно добавить не исключительный случай, когда лица сохраняли от своего первоначального обучения некие знания и склонности, присущие церковной среде: таков, например, Балдуин Бульонский, который, однако, был суровым воином и венчался иерусалимской короной.

http://s42.radikal.ru/i097/0908/80/d4a57b5239c4.jpg

+7

20

О куртуазном. Попалось забавное...))

Тридцать один параграф средневекового кодекса любви по-французски

читать дальше«Общество взрослело не в одночасье — в корзину истории угодило немало искалеченных жизней и прерванных судеб. Невозможно сосчитать всех тех, кого не пощадила молва и ханжеское порицание общественного мнения. О, вожделенное право на неприкосновенность частной жизни; право на личную и семейную тайну; право на защиту своей чести и доброго имени; право на свободу совести и свободу вероисповедания; право на судебную защиту и правосудие! Какую цену надо заплатить, чтобы обрести маленький островок мира в беспокойном море житейских волн? Ответ на этот вопрос, увы, пока еще не найден…

В наши дни понятие о правах человека кажется чем-то само собой разумеющимся, а ведь так было не всегда. Эпоха буржуазных революций XIX века заронила зерно сомнения в правильности мироустройства общества. Именно Франция первой проснулась от многовекового сна, именно там впервые попытались сформулировать правовой статус человека по отношению к государству и заговорили о праве личности на равные права и возможности, законодательно закрепив на практике принцип равноправия женщин и мужчин. Именно на славных французских берегах бесправная прекрасная половина человечества получила равные с мужчинами права во всех областях хозяйственной, государственной, культурной и общественно-политической жизни; в том числе равные права на труд, получение образования и социального обеспечения.

Однако и у французского законотворчества есть своя родословная. Ещё в эпоху мрачного Средневековья всё та же Франция на рубеже 1150-1200 годов пыталась, и даже успешно решала вопросы актуальные для человека живущего и в XXI веке. Тогда, в период правления Капетингов — третьей великой династии Франции, появились и достаточно долго действовали «Суды Любви».

Основным источником, благодаря которому мы можем составить свое представление об этом уникальном явлении, стали рукописи трактира «О любви», составленные Андреем — капелланом французского короля. Увы, доподлинно неизвестно, кто из королей был его непосредственным патроном. Им мог быть как старый король Людовик VII, так и молодой Филипп II Август. Хотя содержание книги подтверждает, что сочинитель был ближе все-таки не к столичному кругу.

Андрею Капеллану покровительствовала Алиенора Аквитанская, состоявшая в первом браке с Людовиком VII Французским, а во втором — с Генрихом II Английским. Дворы ее дочери графини Марии Шампанской и племянницы графини Изабеллы Фландрской в Пуатье, Труа и Аррасе, являлись самыми блестящими центрами куртуазной культуры последней трети XII века. В этот период при Шампанском дворе творили такие поэты, как Гас Брюле, Канон Бетюнский и сам Кретьен де Труа.

За все время недолгого существования «Судов Любви» во главе них стояли дамы благородного происхождения; они же и выносили приговоры по вопросам права. Вопреки общепринятым средневековым стандартам этики главную роль здесь играла женщина. Когда иные схоласты всерьез обсуждали нелепый вопрос, обладает ли женщина душой, — тут дамы сполна взяли реванш за свою многовековую приниженность. На светских львицах, принимавших участие в этих судах, лежало бремя организации и руководства столь непростой системой судопроизводства. Согласно принятому и утвержденному «Кодексу» дамы произносили свои приговоры по целому ряду вопросов права в области куртуазной эротики, входивших в их компетенцию, или же относительно некоторых особых случаев, которые любовники подвергали их рассмотрению. Куртуазия не вступала конфликт с церковью, поскольку представляла комплекс моральных и эстетических норм и носила подчеркнуто светский, внецерковный характер. Вот почему на нее иногда смотрели неоднозначно, преследовали ее пропагандистов, а впоследствии запретили и саму книгу Андрея Капеллана.

В этот период времени куртуазия заняла исключительное положение, став новой светской религией средневековой Европы. Здесь были свои ритуалы, своя система ценностей и, конечно же, свое божество — Прекрасная Дама. В куртуазном микрокосме она стала не только предметом восторженного и смиреннейшего поклонения, но и обожествления. Куртуазная культура Западной Европы и Франции в том числе была основана на идеалах рыцарской любви и верности долгу. Согласно куртуазному «табелю о рангах» любовь одинаково доступна всем — и знатным сеньорам, и скромным рыцарям, и простым горожанам. Любовь уравнивает всех.

В любви в куртуазной этике различались четыре ступени: «первая состоит в даровании надежды; вторая — в предложении поцелуя; третья — в наслаждении объятием; четвертая — во всецелом предоставлении себя». Естественно, подобные «шалости» бросали достаточно серьезный вызов сословно-религиозной морали, на которой основывалось средневековое общество.

Некоторые историки склонны относить появление «Судов Любви» к эпохе гораздо более отдаленной, однако факт их существования документально доказан и источники не вызывают сомнений. Хотя, с точки зрения моралистов, правовая и этическая сторона прецедента подобного явления в истории юриспруденции весьма специфична. Впрочем, даже тогда, на рубеже XII-XIII веков, общественное мнение поддержало это учреждение, поскольку для разбора приватных «дел чести» оно работало весьма эффективно. Для принятия решений и вынесения приговора в столь деликатной области человеческих отношений был принят соответствующий «Кодекс Любви» — удивительный документ эпохи Средневековья, весьма впечатляющий и вполне соответствующий правилам о том, как должен выглядеть систематизированный законодательный акт, где содержатся нормы определенной отрасли права.

Достаточно прочитать тридцать один параграф Кодекса Любви XII века, чтобы заметить четкость расположения правовых норм, отражающих систему данной отрасли права. По определению, основы этих правил были привезены во Францию неким британцем, современником короля Артура, от имени царя Любви.

Итак, огласим же эти правила:

КОДЕКС ЛЮБВИ XII ВЕКА
1. Ссылка на брак не может служить поводом для уклонения от любви.
2. Кто не умеет хранить тайну, тот не умеет любить.
3. Никто не может быть влюбленным одновременно в двоих.
4. Любовь всегда должна либо возрастать, либо уменьшаться.
5. Никакой нет услады в том, что один из любящих берет у другого насильно.
6. Мужчина обычно любит лишь после наступления полной половой зрелости.
7. После смерти одного из любящих другому приписывается вдовство в течение двух лет.
8. Никто без наличия оснований более чем достаточных, не может быть лишен своих законных прав в любви.
9. Никто не может любить, если он не поощряется к любви (надеждою на то, что его полюбят).
10. Обычно любовь изгоняют из дома скупостью.
11. Не подобает любить ту, которую стыдно было бы взять себе в жены.
12. Истинный влюбленный желает ласк лишь той женщины, которую любит.
13. Любовь, ставшая общеизвестной, редко может длиться долгое время.
14. Слишком легкий успех быстро отнимает всякую привлекательность у любви: препятствия сообщают ей высокую цену.
15. Каждый любящий бледнеет при виде предмета своей любви.
16. При неожиданной встрече с любимым трепещут.
17. Новая любовь изгоняет старую.
18. Только заслуги делают человека достойным любви.
19. Угасающая любовь исчезает быстро и редко оживает вновь.
20. Любовь всегда боязлива.
21. Благодаря истинной ревности чувство любви непрерывно возрастает.
22. Подозрения и ревность, из них вытекающая, увеличивают чувство любви.
23. Меньше спит и меньше ест тот, кого осаждают любовные мысли.
24. Каждое действие любящего заканчивается мыслью о любимом существе.
25. Истинная любовь ничего не признает хорошим, кроме того, что по нраву любимому существу.
26. Любовь ни в чем не может отказать любви.
27. Любящий не может насытиться обладанием любимой.
28. Простого предположения достаточно, чтобы любящий начал питать самые мрачные подозрения насчет любимой.
29. Чрезмерная привычка к наслаждениям мешает зарождению любви.
30. Истинно любящий постоянно и беспрерывно занят мысленным созерцанием любимого существа.
31. Ничто не препятствует одной женщине быть любимой двумя мужчинами и одному мужчине — двумя женщинами.

На «Судах Любви» велись своеобразные диспуты о любви — тенцоны. Рассмотрению подлежали различные вопросы куртуазии, как, например: «Возможна ли любовь между людьми, состоящими в браке?» Ответ на этот вопрос сохранился у капеллана Андрея; он содержит одно прошение, поданное графине Шампанской. Как ни странно, но графиня разрешила этот вопрос в отрицательном смысле…

Диспуты, как правило, происходили между рыцарями-поэтами и дамами-поэтессами; если они не могли прийти к соглашению, их спор рассматривали знаменитые дамы-председательницы, руководившие публично разбором дел в судах любви в Сине, Пьерфе, Романене, или в других местах, и выносили приговоры.

Капеллан французского короля Андрей называет следующие любовные суды гасконских дам: Эрменгарды, виконтессы Нарбоннской, королевы Элеоноры, графини Фландрской, графини Шампанской. Вот имена некоторых дам, которые председательствовали в судах любви в Пьерфе и в Сине: Стефанета, владетельница Бо, дочь графа Прованского; Адалария, виконтесса Авиньонская; Алалета, владетельница Онгля; Эрмисенда, владетельница Покьера; Бертрана, владетельница Юргона; Мабиль, владетельница Пьерфе; Бертрана, владетельница Синя; Жосеранда де Клостраль.

Весьма показательно, что в делах куртуазного «судопроизводства» фигурируют имена ставшие легендами эпохи. Как, например, муза Петрарки Лауретта Авиньонская. Лаурета де Сад, прославленная Петраркой, жила в Авиньоне около 1341 года; она обучалась у Фанеты де Гантельм, своей тетки — владетельницы Романена, которая в свое время председательствовала в суде в своем замке Романен. Фанета или Эстефанета, заметно отличавшаяся в поэзии, была одержима исступлением, или божественным вдохновением, каковое почиталось истинным даром Божьим. Обе они — и Лаурета и Фанета — жили в Авиньоне в те времена, когда там пребывал Папский двор. Они предавались литературным трудам, устраивали суды любви и разрешали на них вопросы, которые им задавали и присылали из других мест. Сохранилось свидетельство нескольких весьма прославленных лиц, прибывших в Авиньон с целью посетить папу Иннокентия VI, которые слушали определения и приговоры по делам любви, вынесенные этими дамами, и были удивлены и восхищены их красотой и поражены их любовью.

Форма приговоров на «Судах Любви» в полной мере соответствовала той, которая была принята в судебных учреждениях той эпохи. Гасконский суд объявлял, что его приговоры должны соблюдаться как неизменное установление и что дамы, которые не будут повиноваться им, будут наказаны враждою каждой порядочной дамы. Сейчас трудно судить, в какой мере общественное мнение поддерживало приговоры любовных судов. Бесспорно лишь одно — уклоняться от их исполнения было столь же постыдно, как уклоняться от дела чести».
Виктор Мурзин-Гундоров

+6

21

Начиная с XIII века жизнь при дворе строилась в соответствии с правилами этикета, изучение которых становилось школой для всё новых и новых поколений честолюбцев. Знание правил "игры" позволяло человеку чувствовать себя частью обособленного сообщества и получать двойное удовольствие от процесса игры, от того, что неизменно является сутью жизни. Этикет, создававшийся для узкого круга придворной знати, оказывал влияние и на городскую среду, особенно на ту её часть, которая входила в соприкосновение с элитой. Новые правила поведения требовали от человека не только мужества, силы и ловкости, но и душевной тонкости, обходительности, не столько смирения и терпения, сколько вежливости и опрятности.Именно в XIII веке поэтом Робером де Блуа была написана небольшая серия литературных поучений — "Воспитание принцев" и "О целомудрии женщин" — настоящая энциклопедия куртуазного поведения. Он учил, как следует вести себя в обществе и в храме, с людьми более знатными, вплоть до королей, и самого ничтожного звания, на приеме во дворце, на гуляньи и за столом. Правила приличия, сформулированные Робером де Блуа для придворных времени Людовика Святого, покажутся очень знакомыми буквально каждому человеку, поскольку они воспроизводи-лись из века в век бесчисленное количество раз. Поэт писал:

"...Будьте скромными, не позволяйте себя обнимать, даже в шутку; не стройте глазки, не лукавьте, не принимайте ухаживаний людей с дурной репутацией, умейте вежливо, но твердо отказывать нескромным влюбленным... Учитесь (красиво) есть. За столом много не смейтесь, не болтайте. Не хватайте лучших кусков, а в гостях не ешьте без меры. Не браните предложенные вам блюда. Вытирайте рот, но не вытирайте нос, тем более скатертью...".
Право первенства в придворном этикете приобретает определяющий характер. Вопрос преимущества кого-либо зачастую становится вопросом жизни и смерти, так как непростительным оскорблением считалось занятие, хотя бы и нечаянное, чужого места или вход в комнату раньше персоны более высокого ранга. Имело значение, кто на чем сидит, кто оказывает ту или иную услугу королю. Придворный или посол иностранного государства, удостоенный лучшего места, считался занимавшим более высокий ранг, что приводило даже к международным конфликтам.Все поведенческие нормы были тщательно формализованы. При бургундском дворе было точно предписано, каким именно придворным дамам можно было ходить рука об руку и должна ли (и каким именно образом) одна другую поощрять к подобной близости. Известны случаи, когда строгое соблюдение этикета приводило к принесению в жертву человеческих жизней. При испанском дворе Филиппа II королева однажды упала с коня, застряв ногой в стремени. Конь поволок королеву за собой, но никто не рискнул помочь ей, чтобы не оскорбить ее величество прикосновением к ее ноге. Когда двое придворных все же решились спасти полумертвую королеву, то они поспешили немедленно скрыться от гнева короля за грубое нарушение правил этикета.
Возникшая в 11 веке общественная система рыцарства распространилась по всей Европе, оказывая огромное влияние на европейский этикет и создавая вокруг феодальной аристократии бесчисленное множество новых церемоний и ритуалов, таких, как посвящение в рыцари, принятие оммажа (от французского hommage -вассальная зависимость), объявление войны и участие в турнире, служение сеньору и избранной даме сердца. Кодекс рыцарской чести предписывал соблюдение сложных этикетных процедур, отступление от которых даже в мелочах мог уронить достоинство рыцаря в глазах других представителей этого класса. Каждый поступок рыцаря, его одежда и ее цвета, его слова и жесты - все имело определенное символическое значение. Даже в тех случаях, когда, казалось бы, требовалась личная инициатива, рыцарь должен был сообразовывать свое поведение не со здравым смыслом, а с требованиями этикета. Например, во время битвы при Креси французские рыцари, прискакавшие к королю со срочным боевым донесением, не посмели первыми обратиться к королю, так как только он обладал таким правом по отношению к своим подданным. Когда же король, наконец, начал говорить с ними, рыцари долгое время препирались, уступая друг другу почетное право докладывать королю и не думая о том, что промедление могло губительно отразиться на ходе битвы.

http://i059.radikal.ru/0910/b8/92278dbe81d7.jpg

+4

22

Гуревич А.Я.
Категории средневековой культуры
Средневековые представления о богатстве и труде

Средневековье с самого начала определило свое отношение к труду и богатству, совершенно отличное от отношения к ним в античном мире. В последнем труд не мог считаться добродетелью, более того, он вообще не рассматривался как существенный признак человека. Человеческий идеал античности предполагал индивида — члена полиса, государства, гражданина, поглощенного общественной, политической, культурной жизнью, а не физическим трудом. Этот труд перекладывался на плечи рабов, вольноотпущенников. Гражданин, воин, участник народного собрания, спортивных состязаний, религиозных жертвоприношений, посетитель театральных зрелищ и дружеских пиров, — личность, развивающая себя вне сферы материального производства. Богатство — средство для ведения гражданской жизни, и поэтому экономические теории античности сводятся к вопросу какой вид собственности обеспечивает наилучших граждан? Античная цивилизация в «классический» период не знала высокого достоинства физического труда, его религиозно-нравственной ценности. Платон, отвергая зримый, осязаемый мир — бледную копию мира идеи, Аристотель, подчеркивая политическую природу человека, относились к производительному труду с аристократическим презрением. Благородная праздность доблестна. Труд для древних был не-досугом, своего рода отклонением от нормального образа жизни. Однако необходимо подчеркнуть, что понимание ими досуга не сводилось к пустому безделью Древнегреческое σχωλή (лат. schola) — свободное время, досуг, отдых, праздность но это слово обозначало также время, посвященное учености и ученым беседам, школу, в особенности философскую школу (отсюда и средневековая scholastica).

Что же касается труда, то термин πωνο имел и второй смысл, тесно сплетавшийся в сознании древних греков с первым, — тягость, страдание, несчастье, бедствие. Физический труд — мука и боль, удел несвободных и низших, тяжкое и нечистое занятие, унижающее человека и приближающее его к скотине. Свободный человек пользуется услугами рабов и слуг, являющихся орудиями, инструментами, которые обеспечивают его благосостояние. Лишь для земледелия делалось исключение, но к завершению античной эпохи и оно перестало быть существенным признаком гражданской добродетели, каковым было в более патриархальный период, — скажем, во времена Цинцинната. В эпоху империи представление о прирожденной низости людей, занятых физическим трудом, и особенно рабов, стало общепринятым в среде господствующего класса. Правда, в античном обществе получили некоторое распространение теории и воззрения, пытавшиеся преодолеть это негативное отношение к труду (киники, Сенека, Эпиктет), — так подготовлялся разрыв с античной рабовладельческой моралью, который в конце концов нашел свое выражение в христианстве. Высоким уважением труд пользовался лишь в среде самих трудящихся.

Отсутствие интереса к механическим изобретениям, способным облегчить ручной труд, сочеталось с мечтами о « роботах» и чудесных устройствах, которые обеспечили бы полную праздность человека, — это достаточно ясно характеризует отношение к физическому труду в древности. Труд не может облагородить человека, он бессмыслен и отупляющ; в нем нет и не может быть внутренней красоты. Образ Сизифа. беспрерывно вкатывающего на вершину горы камень только для того, чтобы он тут же скатился вниз, мог возникнуть лишь в обществе, которое мыслило труд как наказание. Безделье, свобода от необходимости трудиться были идеалом не одних имущих, но и бедняков: девизом люмпенов было «хлеба и зрелищ!», и жизнь за чужой счет представлялась наилучшим выходом в их жалком состоянии.

Христианство, провозгласив принцип «если кто не хочет трудиться, тот и не ешь» (2, Фес., 3: 10), радикально разорвало с этими установками античности. В обществе мелких производителей труд не мог считаться позорным занятием. В труде стали видеть нормальное состояние человека. Правда, это состояние сделалось необходимостью не в результате сотворения человека, а вследствие его грехопадения; в труде видели и наказание. Существенно, однако, что праздность была отнесена к числу тягчайших грехов. Каждый человек должен выполнять определенную функцию, все должны заниматься своим делом, хотя не все виды деятельности, необходимой для общества, в одинаковой мере приближают человека к Богу. Богатство, подобно труду, не рассматривалось как самоцель или как условие обеспечения праздного существования. Отношение к богатству определялось отношением к загробному спасению: обладание имуществом могло способствовать, но могло и помешать душе достигнуть райского блаженства. Но в обладании богатством последователи Христа, проповедника бедности и аскетизма, видели нечто сомнительное и вряд ли морально оправдываемое. «Удобнее верблюду пройти сквозь игольные уши, нежели богатому войти в Царство Божие» — эта максима Евангелия от Матфея (19:24) была источником сложных духовных и социальных конфликтов на протяжении всего средневековья.

Экономические постулаты средневековой церкви отражали социальную реальность феодализма, провозглашая богатство не конечной целью, но лишь средством, гарантией существования каждого члена общества «secundum suam conditionem». Производство в период раннего средневековья не подчинено интересам накопления и наживы: цели, которые перед ним ставились, заключались в обеспечении «достойного» существования каждой из частей целого — corpus Christianum, сословно разделенного согласно воле Божьей. Здесь богатство служит средством достижения и упрочения общественного могущества, тогда как в буржуазном обществе само богатство становится решающей социальной силой. Поэтому в средневековом обществе не безразлично, в чем воплощено богатство — в земле или в движимости, в деньгах — и к разным видам собственности, находившимся в обладании представителей разных сословий, существовало неодинаковое отношение в противоположность богатству буржуазии, природа которого свободна от сословно-этических оценок.

В классово разделенном феодальном обществе, естественно, существовало различное отношение к труду у людей, принадлежавших к разным классам и общественным группам. Социальные антагонизмы средневековья находили свое выражение и в концепции труда и собственности.

http://justlife.narod.ru/gurevich/gurevich11.htm

+2

23

Что есть человек?
(представления о личности в Средние века. Рассматриваются взгляды людей Средневековья на «своих» и «чужих»)

http://i032.radikal.ru/0911/4b/ad2de0ed6884.jpg

Много  говорилось об отношении Бога к человеку, человека к Богу, но сейчас бы хотелось поговорить о том, что такое из себя представлял в глазах тех людей сам человек.
Проблема «мы – они», «свой – чужой» была, есть и будет.
Всегда и доныне – очевидно, что и сегодня все эти разговоры о ксенофобии и о ненависти к другому и чужому, не теряют своей актуальности.

http://s41.radikal.ru/i093/0911/2a/61f9ce3e8fde.jpg http://i072.radikal.ru/0911/32/e29132054142.jpg

Нередко считается, что и прежде люди были такими же, какими являемся мы сейчас и всегда были такими, человек всегда одинаков, таков, как есть.
Однако, это не вполне соответствует исторический реальности.

http://s56.radikal.ru/i152/0911/b8/68bea80b31fe.jpg

На «мы» и «они» люди делили едва ли всегда, этот взгляд появился куда в более древнюю эпоху, нежели средневековье.
Традиция считать соседа таким же, как ты, только глупее, достаточно древняя.
В Англии рассказываются непрерывные анекдоты о шотландцах, во Франции о бельгийцах, хотя вообще-то никаких бельгийцев не существует - существуют глупые французы. А если не искать соломинку в чужом глазу, можно вспомнить наши постоянные, популярнейшие анекдоты про украинцев -про Петро и Грицко и так далее.
Они, вроде, как мы, но при этом не такие, как мы, несколько глупее. И в средние века это знают, об этом, в частности, повествуют средневековые итинерарии (это как бы путеводители)

Волынку все видят? :P
http://s58.radikal.ru/i160/0911/37/828cda80b786.jpg

До нас дошла одна проповедь, произнесенная на средневерхненемецком языке, где идет разговор о жителях Нижней Германии.
Сейчас уже нижненемецкий язык ближе к голландскому и превратился просто в диалект, но в Средние века он имел свои литературные формы.
Так вот, этот проповедник рассказывает о жителях Нижней Германии как о людях живущих «внизу», из текста понятно, идет речь что эти жители - не совсем люди, а скорее некие демоны.

http://s13.radikal.ru/i186/0911/c2/97f3c18f42b0.jpg

Самое яркое деление на своих и чужих, в особенности в Высокое Средневековье, -ярко проявилось в отношении к «чужим-своим», т.е. к иноверцам, живущим в христианской среде.В первую очередь, в отношении к иудеям.

(конец 14 в., «Хроники Франции и Сен-Дени», Британская библиотека, Лондон)

http://i020.radikal.ru/0911/58/93d53221bfa6.jpg

Вспомним  о еврейских, точнее, иудейских погромах, которые особенно с конца 11 и до начала 14 века прокатывались по всей Европе и завершились тем, что из большинства стран, из значительной части Европы, евреи были изгнаны, им запрещено было там жить.
Но почему? Ответ - потому что они виновны в смерти Христа. Но помилуйте - почему?! Причем тут они, не они же распинали! То-то и оно.

(после 1235, Матвей Парижский (иллюминатор), «Хроники Оффы», Британская библиотека, Лондон)

http://s60.radikal.ru/i168/0911/fa/510e9ac41ea6.jpg

Человек в первую очередь не есть некое неповторимое я. Не в том смысле, что он таковым не является, что человек Средневековья - часть стада. Нет, конечно.
Просто для самого человека важнее принадлежность к той или иной категории людей. К тому или иному сословию, к некой категории людей.
И каждый член этого сословия – неважно какого, иудейского, монашеского или благородного сословия, - несет ответственность за все сделанное любым другим участником этого сословия в любом пространстве и в любое время!

Для примера:
Известно, что во время Столетней войны, в 1356 году после тяжелого поражения Франции в битве при Пуатье французский король оказался в плену..
Положение было тяжелое - усиление налогового гнета, феодальные поборы, многое другое. По мнению некоторых историков, это и привело к мощному крестьянскому восстанию - Жакерии. Такое название восстание получило от насмешливого прозвища крестьянина – «Жак Боном», «Жак-простак». Что-то типа «Ванька-деревня», такое же полупрезрительное и даже просто презрительное  прозвище.

http://i002.radikal.ru/0911/2a/60069501a9f2.jpg

Тяготы, конечно, были, но дело все-таки в другом. И хронисты недвусмысленно свидетельствуют: стали собираться крестьяне и говорить, что дворяне погубили Францию, потому что допустили, чтобы король попал в плен. Надо пойти и его освободить, но перед этим надо перебить всех дворян. В чем дело? А в том, что средневековое общество, в том числе и в глазах этих крестьян, состоит из трех групп - из  молящихся, воющих и трудящихся.
Да, группы не равны между собой, но каждое из этих сословий, имеет право на существование.
Но! Только тогда, когда оно выполняет свою функцию, не выполняет – не должно существовать. И если дворяне не выполнили свою функцию, члены этого сословия не имеют права на жизнь.

Три сословия (надписи означают: 'Ты молись!', 'Ты защищай!', 'Ты работай!') Гравюра

http://i069.radikal.ru/0911/b0/be6186fc06a0.jpg

http://s58.radikal.ru/i162/0911/b6/f208e258e239.gif
( «Легенды и мифы европейской истории».
Дмитрий Харитонович
Кандидат исторических наук, доцент, старший научный сотрудник Института всеобщей истории РАН, специалист по истории западноевропейского Средневековья)
http://lectures.edu.ru/default.asp

Отредактировано иннета (2009-11-14 12:31:56)

+5

24

иннета написал(а):

На «мы» и «они» люди делили едва ли всегда, этот взгляд появился куда в более древнюю эпоху, нежели средневековье.

Я немножко добавлю от себя. Свойство считать себя людьми, а остальных варварами, присуще практически всем сколько-нибудь заметным народам. В этом плане Россия нередко демонстрировала отход от нормы, превознося просвещённый Запад.  o.O Меж тем, ещё в древние времена жители Междуречья считали цивилизованными людьми себя, а окружающие племена варварами. Персы считали греков варварами, египтяне - тоже, а греки считали варварами и тех, и других. Ну, а римляне записали в варвары и тех, и других, и греков, делая для последних скидку за греческую образованность. :) Так что подобное отношение к соседям с исторической точки зрения более чем нормально. :rolleyes:

+1

25

На «мы» и «они» люди делили едва ли всегда, этот взгляд появился куда в более древнюю эпоху, нежели средневековье.

Это точно!
Определение к твоей ли "стае" принадлежит субъект, существовало уже в каменном веке (а может и раньше).
А если говорить о средних веках, то еще Геральд Камбрийский (?) писал, что "валлийцы одеваются  по - другому и говорят на другом языке, а значит, они принадлежат к другому народу".
А уж как не любили именно чужаков в городах (даже больше чем своих родных внезаконцев) мы тоже знаем.

+1

26

иннета написал(а):

И каждый член этого сословия – неважно какого, иудейского, монашеского или благородного сословия, - несет ответственность за все сделанное любым другим участником этого сословия в любом пространстве и в любое время!

И это не меняется! Только политкорректность не позволяет сразу изгнать того, кто не соответствует представлениям о своем сословии, или своей группе.
А тогда строго было.

Marion написал(а):

А уж как не любили именно чужаков в городах

Чужаков вообще нигде не любят. И это же объяснимо и понятно.

+1

27

Три сословия средневекового общества.

Образованные люди средневековья. размышляли над тем, как устроено их общество, они и создали теорию трех сословий.
Ей была суждена необычно долгая жизнь — даже во времена Великой французской революции XVIII в. идея о трех сословиях вовсе не казалась устаревшей.

Согласно теории трех сословий, каждому человеку определено Господом место в одной из трех больших групп — молящихся, воюющих и работающих.
Первая группа — это духовенство,

http://s47.radikal.ru/i117/0911/9b/d72a656c0377.jpg

вторая —  рыцарство (сеньоры)

http://s44.radikal.ru/i104/0911/9c/7dd373ce1ded.jpg

третья — крестьяне.

http://s47.radikal.ru/i116/0911/40/cd4d639d6b49.jpg

Общественное положение наследуется: сыну крестьянина также подобает стать крестьянином, как сыну рыцаря — рыцарем или же, скажем, аббатом. (Не случайно и сейчас сословиями называют такие общественные группы, в которых права и обязанности передаются по наследству.)

Крестьяне сдают оброк. Гравюра

http://i037.radikal.ru/0911/8d/3e001cad0568.jpg

По мнению средневековых мудрецов, у каждого из трех сословий свои важные обязанности.
Каждое сословие необходимо остальным: ведь духовенство заботится о душах, сеньоры охраняют страну, крестьяне кормят всех остальных.
Чтобы лучше понять эту мысль, сравнивали общество с человеческим телом.
Ноги — это «работающие», руки — это «воюющие», а грудь — это «молящиеся».
Можно ли себе представить, чтобы ноги ссорились с руками или они вместе интриговали против груди?
Так и в обществе все сословия должны жить в дружбе и каждое выполнять свой долг.
http://historic.ru/sitemap/

Отредактировано иннета (2009-11-16 20:19:21)

+3

28

иннета написал(а):

сравнивали общество с человеческим телом.
Ноги — это «работающие», руки — это «воюющие», а грудь — это «молящиеся».

Они голову забыли. :)

+2

29

Bobby написал(а):

Они голову забыли.

+1000!!!  http://www.kolobok.us/smiles/standart/rofl.gif   http://www.kolobok.us/smiles/standart/good.gif 
В самом деле, зачем такие "архитектурные" излишества?!  http://i026.radikal.ru/0802/24/96fc701f65bc.gif Не ровён час, случится эпидемия болезни под названием горе от ума.  :D И что тогда создатели теории 3-х сословий делать будут??? :rofl:

Отредактировано Oksi (2009-11-16 22:08:47)

+1

30

Ментальность, мир эмоций, формы поведения средневекового общества Западной Европы X-XII веков

Понятие «средневековье», впервые употребленное гуманистами во второй половине XV века, уже тогда получило широкое распространение и с тех пор активно используется в мировой историографии.
В истории культуры этой эпохи выделяют три основных периода:
- культура раннего средневековья (V - XI вв.)
- культура развитого средневековья (XI - XIII вв.)
- культура позднего средневековья (XIV - XV вв.).
В период раннего средневековья зародились строй мышления особенности чувственного восприятия мира, проблемы и темы культуры, которые в будущем формировали и наполняли содержанием структуры средневековой ментальности и
чувствования.

Результатом плохого технического оснащения было то, что средневековый Запад представлял собой мир, находящийся на крайнем пределе. Он без конца подвергался угрозе лишиться средств к существованию. Мир жил в состоянии крайне неустойчивого равновесия. Любой каприз природы приобретал катастрофический характер прежде всего из-за слабости техники и экономики и особенно бессилия государственной власти. Средневековый Запад жил под постоянной угрозой падения в пропасть.
Материальная нестабильность объясняет в большой мере присущее человеку средних веков чувство неуверенности. Неуверенность была также и духовной.
Лежавшая в основе всего неуверенность в конечном счете, была неуверенностью в будущей жизни, блаженство, в которой никому не было обещано наверняка и не гарантировалось  в полной мере ни добрыми делами ни благоразумным поведением.
Страх неизбежно преобладал над надеждой. Средневековый человек испытывал потребность в  самоуспокоении. Именно это чувство оказывало влияние на формирование его ментальности, эмоций, форм поведения.

Прежде всего хотелось опереться на прошлое, на опыт предшественников.  Если и можно было предположить что-то определенное, так только то, что могло найти подтверждение в прошлом. Поэтому особое значение придавалось тем, кого считали авторитетами.

Теология считалась наивысшей из наук, и именно здесь практика ссылок на авторитеты нашла свое наибольшее воплощение. Высшим авторитетом являлось Писание; к нему прибавлялся авторитет отцов церкви. Поскольку суждения авторитетов были часто темны и неясны, они прояснялись глоссами, толкованиями, которые в свою очередь должны были исходить от "достоверного" автора. Нередко глоссы заменяли собой оригинальный текст. Из всех сборников текстов, отражавших интеллектуальную деятельность средневековья, больше всего обращались к антологиям глосс и из них чаще всего делали заимствования.
Знание оказывалось мозаикой цитат, которые назывались «сентенциями».
Совокупность таких сентенций - это и есть сборники авторитетов. Авторитетами для интеллектуального средневековья становились также античные и арабские философы. Ссылка на то, что то или иное высказывание заимствовано из
прошлого, была в средние века почти обязательна.

Гнет древних авторитетов ощущался не только в интеллектуальной сфере. Он чувствовался во всех областях жизни. Это печать традиционного крестьянского общества, где истина и тайна передаются из поколения в поколение.
Сила традиции обретала особую мощь в применении к общественному устройству. В основе феодального права и практики лежала кутюма, то есть обычай.
Доказательством истины в феодальную эпоху было «извечное» существование чего-либо. К доказательству авторитетом, то есть доказанной древностью, прибавлялось доказательство чудом. По всей вероятности, доказательство чудом стало сначала употребляться для определения святости, которая сама по себе исключительна.
Средневековые умы привлекало совсем не то, что можно было наблюдать и подтвердить естественным законом, а как раз наоборот, то, что было необычно, сверхъестественно или, во всяком случае, ненормально.
Даже наука более охотно избирала своим предметом что-то исключительное.
Землетрясения, кометы, затмения - вот сюжеты, достойные удивления и исследования.

Огромное место в  мышлении занимала символика. Мышление символами было характерно не только в теологии, в литературе, в искусстве средневекового Запада, но и во всем его ментальном оснащении.
Средневековая символика начиналась на уровне слов. Называть вещь уже значило ее объяснить. Так сказал
Исидор Севильский. и после него средневековая этимология расцвела как фундаментальная наука.
Понимание есть знание и овладение вещами, реальностями. В медицине поставленный диагноз означал уже исцеление, оно должно было наступить вследствие произнесения названия болезни. Когда епископ или инквизитор мог сказать о подозреваемом: «еретик», то главная цель была достигнута враг назван, разоблачен. Язык являлся ключом к реальности, соответствующим ей инструментом. Именно поэтому фундаментом средневековой педагогики было изучение слов и языка. Грамматика, риторика, диалектика - таков первый цикл из семи свободных искусств. Основу, любого преподавания, по крайней мере до конца XII в., составляла грамматика.

Средневековый  разум обнаруживал тягу к абстрактному или, точнее, к мировидению, основывавшемуся на абстрактных взаимозависимостях. Так, расцветка считалась особенно красивой, если строилась на сочетании белого и
красного, превосходных цветов, символизи­ровавших чистоту и милосердие. Наслоение конкретного на абстрактное составляло основу ментальностей и чувствований средневековых людей. Одна страсть, одна потребность заставляла колебаться между желанием отыскать за ощутимым конкретным более существенное, абстрактное и попытками заставить эту скрытую реальность проявиться в форме, доступной чувствам. И нельзя с уве­ренностью сказать, что стремление к абстрактному было свой­ственно прежде всего образованным кругам, интеллектуалам и клирикам, а стремление к конкретному встречалось в первую оче­редь среди необразованных. И чувство абстрактного, и чувство конкретного в равной мере характеризовало и тех и других. Точно так же искусство Раннего Средневековья поверх
вдохнов­лявших его эстетических традиций местного населения или кочев­ников обнаруживает, что тенденции к абстрактному в нем древнее других.
Хорошо известно пристрастие Средневековья к сверкающим, ярким цветам. Это был «варварский» вкус:
кабошоны, которые вправляли в переплеты, блеск золота и серебра, многоцветие статуй и живописи на стенах церквей и богатых жилищ, магия витражей. Но за цветовой фантасмагорией стоял страх перед мраком, жажда света, ко­торый есть спасение.

Однако свет был предметом и самых пылких устремлений. Он был отягощен самыми высокими символами. Роберт Гроссетсет говорил, что, поняв «имя Красоты», сразу чувствуешь изначальный свет. Этот изначальный свет есть что иное, как Бог.
Красивое, кроме того, - это богатое. Экономическая функция сокровищ как резерва на случай необходимости способствовала тому, что богатые накапливали драгоценные вещи.
Красивым считалось разноцветное и блестящее, а чаще всего еще и богатое. Но вместе с тем красивое — это было доброе. Обаяние физической красоты было так велико, что она являлась непременным атрибутом святости. Добрый Бог—это прежде всего прекрасный Бог, и готические скульптуры воплощали идеал людей Средневековья. Средневековые святые обладали не только семью духовными дарами -дружественностью, мудростью, способностью к взаимопониманию, честью, одаренностью, уверенностью и радостностью, но также и семью телесными дарами—красотой, ловкостью, силой, свободой в движениях, здоровьем, способностью к наслаждению и долголетием.
Культ физической силы был свойственен прежде всего представителям военной аристократии, рыцарям, страстью
которых была война. Кумирами людей всех сословий были те, кто совершал под­виги, то есть нечто из рода спортивных достижений. То же стремление к геройству наблюдалось у клириков, особенно у монахов. Ирландцы научили средневековых монахов высоким деяниям:
аскетизму, пьянящему умерщвлению плоти. Святые, подхвативший "дело мучеников первых веков христиан­ства, были своего рода «атлетами Христа». Их подвиги тоже но­сили чисто физический характер.
Наконец, и искусство тоже рва­лось к геройству: то это была необычайная тщательность в отдел­ке деталей, а то чрезмерность в самой постройке.
Готический художник совер­шал подвиг. Ментальная модель в это время охватывала одновременно видение мира, свойственное воинам, и вместе с тем предполагала упрощенный дуализм, оппозицию двух противоположностей.
Вся  духовная жизнь людей Средневековья концентрировалась вокруг противостояния добра и зла, добродетелей и
пороков, души и те­ла.
Экзальтация была неотделима от поиска. Не поддаваться соблазнам суетного мира - таково было стремление всего средневекового общества снизу доверху. Поиск и за пределами обман­чивой земной реальности того, что за ней скрывалось переполняли литературу и искусство средних веков.

Читать дальше

+3